Книга Гром над пионерским лагерем, страница 38 – Валерий Шарапов

Он спросил, уже куда прохладнее:

— Почему вы так нервны сегодня? Клевета — грех смертный.

Он извлек из внутреннего кармана самолично изготовленную с оттиска печать:

— Признаю, что сделал вот такую копию.

— Вот!

Андрей поднес печать к ее покрасневшим, посеревшим глазам.

— Укажите, Наталья Лукинична, на малейший признак сургуча.

Ничего, конечно, она не увидела. Дернув ноздрями, отвернулась и отправилась к выходу, лишь у двери бросила через плечо:

— Больше никаких поручений.

— Для вас их не будет, — отозвался Андрей и, тоже развернувшись, вернулся к книге.

…Ох, как кипело все внутри! Как требовал этот момент какого-нибудь стакана в стену! Но шуметь нельзя, Соня спит.

Наталья вышла было на улицу продышаться, но от подступающего ко двору леса шел такой ледяной холод, что она, которую и так трясло, продрогла до зубовной дроби. Введенская вернулась в дом, уселась на табурет, закуталась поплотнее в платок и долго сидела, пытаясь смирить дрожь.

Бумажки, исчерченные Князем, лежали на столе. С ненавистью смяв их, Наталья хотела бросить в печь, но тут ее как будто ударило. Она разгладила бумаги — и бросились в глаза удивительные вещи. Она вынула из папки варианты, которые вернула Вера Акимова. Разложив их рядышком на столе, она в который раз ужаснулась, восхитилась, потом беззвучно, нервно расхохоталась: все, что исчеркал Князь, в точности повторяло пометки Веры.

«К кому угодно влезет в голову… что это за человек? Или он вообще уже не человек, бес воплощенный? Ну силен!»

Утерев слезы, она поняла: немедленно снотворного, иначе с утра будет вообще ни на что не годна. Однако, влезши в аптечку, она снова почувствовала холод внутри. У Маргариты выпрошено было пять порошков этинала, теперь только два.

Господи милосердный.

Зачем, зачем она сказала это глупое «никаких поручений»?! Надо было смолчать, надо было кротко улыбаться и кивать, чтобы только она была его связной. А теперь он будет искать других порученцев. Хорошо, если у него остались какие-то надежные урки, с которыми он раньше имел дело, а что, если пойдет очаровывать новых? Он может, тот еще кукловод.

Тут в голову пришла такая адская мысль, что Наталья прижала руки к печке — и опомнилась, ошпарившись.

«Боже. А если… Соня?!» Вспомнилась сказочка та проклятая, без конца, с затравкой «А все от тебя зависит».

Да нет, не может быть, это слишком чудовищно. Но если правда?

«Господи, Божья Матерь, не допусти, помилуй! Он нас погубит. Я пойду по этапу, а Соньку отправят в детдом. Или Сонька попадет в такую яму, что… гроб». Наталья терла и терла виски так, что они запылали.

Отправить ее в лагерь Веры? «Да как же, там один народ, все грубые, неотесанные, с глупыми шутками. Она не сможет там находиться».

И почем знать, за кого там больше бояться — за Соню или за других детей? Для матери она все еще Сонечка, куколка, белокурый ангел, а она давно не такая. Наталья, если надо, может смотреть на все отстраненными, трезвыми, нематеринскими глазами. Сонька умна, зла, себе на уме, она растет и отдаляется. Намедни она выловила ее в магазине за покупкой сладостей на пять — пять! — рублей. На строгий вопрос: «Откуда деньги?» — та, задрав подбородок — узкий, выдающийся, красивый, отцовский, — ответила с холодным, отцовским же высокомерием: «Надо же что-то иметь в доме к чаю».