Книга Гром над пионерским лагерем, страница 39 – Валерий Шарапов

Это ЕГО слова, ЕГО взгляд, ЕГО интонации. Это он выдал ребенку на окраине пять рублей — пять! — и отправил в лавку. А были ли это настоящие пять рублей? Что, если папаша отправил Соньку на пробу: даже если вскроется фальшивка, ребенка не потянут в милицию. Но даже если деньги настоящие — Соня знает, что сладости покупать может только мама. И покупка несчастного сахару и баранок — не просто покупка. Это бунт. Новая власть показывает ей, как на самом деле «можно», и она с радостью выполняет.

К горлу подступила жгучая обида: что это? Бессонные ночи, болезни, голод — ради Соньки все это претерпели Наталья, дядя Миша, даже покойник Палкин, а благодарность, безусловную преданность и любовь — сливки то есть — снимает папа́.

«И ведь как ловко, со смехом, играючи, он ее отобрал у меня. Она даже не помнит, как он обижал, как отлеплял от себя, как котенка! Все, все забылось. Миши, Миши нет…»

Все, хватит. Пусть отправляется в лагерь. Зачем — придумается, слабые легкие, чистый воздух, что угодно — но вырвать ее у него надо.

Или пусть прямо сейчас учится быть глупо-радостной девочкой с разжижением мозга, которой нравятся значки, костры и октябрятские песни. Пусть учится быть «своей» и «как все». Вне зависимости от того, чем все кончится, — это необходимый навык.

Прибыв на место, Акимов первым делом отослал Светку, потому что она, хотя и не плакала, постоянно причитала, задавая глупые бабьи вопросы: «Как же она так…», «Зачем же она сама», «Все же хорошо было» — и сбивала с мыслей. Светланка, проявляя настоящую сознательность, немедленно побежала в лагерь, как и обещала Ольге.

Бегло осмотрев место несчастья, Сергей уверился в одном: история препаскуднейшая.

На пустой даче, в отсутствие хозяев, у семейного стола, за початой бутылкой водки сидит почтальон Самохина, двадцати лет, с головой, простреленной из служебного нагана. Та самая Мила, которая в свое время навела шороху в общежитии, проявляла себя как последняя… нехорошая девка, потом чудом уцелевшая при встрече с ненормальным убийцей. За которую — это Акимов точно знал — поручался Сорокин.

Что стряслось-то?

Все кругом чисто, следов борьбы никаких, лишь какие-то обрывки повсюду. И опечатанная сумка с деньгами — вот она, тут же на столе. Нетронутая.

Акимов, достав из буфета скатерть, накрыл труп. Вскоре прибыл с Петровки бодрый Яковлев, первым делом разорался по поводу скатерти. Акимов сник: с этим нет смысла толковать, с этим можно делиться только патронами, он больше всего на свете не любит «мысли» и «мыслителей».

Что ж, пусть чумовой и разбирается.

Яковлев не подкачал: со значительным видом окинул взглядом помещение, собрал разбросанные бумажки — обрывки, хмыкая, разложил их, как пасьянс, не давая никому посмотреть. И очень скоро стало ясно, что муровцу все понятно. Для порядка Сергей попытался позадавать вопросы, но Яковлев приструнил:

— Ваше дело, товарищ и-о, стоять в стороне и не мешаться. Дело вполне ясное.

— Как же.

— Вполне. Вот он труп, вот запах водки изо рта, вот пороховые следы на коже тоже есть, при этом признаков постороннего присутствия не наблюдается…

Хитроумный медик Симак, взяв бутылку за горлышко и донышко, посмотрел на свет, сказал «угу» и передал эксперту.

— И следов насилия не выявлено, — как ни в чем не бывало продолжил муровский сотрудник.