Книга Гром над пионерским лагерем, страница 37 – Валерий Шарапов

Ну-с, приступим. Он натянул перчатки.

Пломба — круглая, красная, с гербом и надписью — номер почты, Москва и прочее — крепилась к металлической ленте, проходящей через замок. Андрей затеплил свечу и, напевая по ассоциации «Со святыми упокой», начал разогревать сургуч. Перочинным ножичком отделил пломбу. Снова удача, получится даже сохранить оригинал, значит, фальшивая печать не понадобится, зря Наталью гонял.

Вскрыв сумку, он выложил настоящие пачки денег, поместил свои упакованные бумажки, оставив несколько пачек настоящих банкнот. Осталось продеть ленту, как было, чуть разогреть сургуч и снова прижать.

Все получилось быстро, всего за несколько минут, но Андрей почувствовал, что рубашка на спине вся мокрая. От брезгливости передернуло, но он заставил себя не торопиться.

Положил сумку на стол. Всмотрелся со стороны: «Пломба как в первый день творения. С этой стороны провала быть не может. А вот с девкой неловко вышло… что бы сообразить-то?»

Размышляя, Князь обыскал тело, нашел конверт — хорошая бумага, штемпель Дрездена. Удивился. Вскрыл. Прочитал — и, не сдержавшись, воздел руки к небесам.

Удача. Большая, бесспорная удача.

Он старательно протер все поверхности и вещи, на которых мог бы наследить. Достал из буфета присмотренную бутылку водки, вылив чай, плеснул огненной воды в чашку, преодолев брезгливость, разжал сведенные судорогой челюсти, влил в мертвое горло порядочно спиртного.

Уже ближе к полуночи Наталья сама поскреблась на его половину, якобы по делу. Разложила на столе несколько своих индийских набросков:

— Теперь ты, Андрей Николаевич, глянь своим острым, искушенным глазом.

Князь заложил книгу полюбившимся ему японским ножом, нацепил очки и принялся карандашом отмечать сомнительные элементы. Говорить было лень, и он тут же, на полях, сразу писал поводы для критики — графические намеки на упадничество, буржуазный декаданс, мрачная эклектика, недостаточно жизнеутверждающий орнамент.

Андрей как раз исправлял похожий на фашистский знак завиток на цветке, когда Наталья сообщила самым обыденным тоном:

— Беда сегодня в дачном поселке случилась.

— Да? — спросил он рассеянно. — Что такое?

— Говорят, девчонка-почтальон застрелилась.

— Ц-ц-ц-ц, грех-то какой. Сама на себя руки наложила.

— Представь себе, — деревянным голосом продолжила Наталья, сверля взглядом так, что аж, казалось, бумага дымилась на столе, — пошла разносить пенсии, денежные переводы — и вот так.

Андрей оторвался от эскизов, снял очки, дужку закусил.

— Вот так-так. Другого времени не нашла. И что же, деньги пропали?

— Говорят, все цело, — сообщила она, глядя уже прямо в глаза Андрею, — даже печать не тронута.

Князь немедленно указал на светлую изнанку:

— Что ж, хоть это хорошо. Рабочий класс получит свои кровные.

— Нет там рабочего класса! — свирепо оборвала Князя Наталья.

— Тем лучше, — весело заметил он, откладывая карандаш, — вот, посмотри.

Она повысила голос:

— Я посмотрела! В загашнике твоем стало больше денег! Настоящих денег, Андрей!

Князь улыбнулся, мечтательно закатив глаза.

— Я всю жизнь грезил о том, чтобы презренные деньги сами собой сползались к твоим прелестным ножкам. — Поцеловал Наталью и попытался выпроводить, но она сбросила с плеч его руки.

— Ты ее убил.