Книга Гром над пионерским лагерем, страница 56 – Валерий Шарапов

А внизу Князь со спокойствием отчаяния смотрел, как дрыгается в дыре на потолке чужой сапог. Соображал, как пристрелить тихо, куда девать трупы до темноты…

Второй, который болтун, пытался выручить из беды товарища, но тот провалился безнадежно. И наконец сдался.

— Ну во‐о-от, — протянул Пельмень и, скрежеща руками, рухнул под ноги Князю.

Как ни старался извернуться, упал плохо, прямо на спину. Лежа и задыхаясь, Пельмень хватал ртом воздух и мутными глазами вглядывался в какого-то вроде незнакомого, но точно раньше виданного типа. Яшка, свесив голову в дыру, открыл было варежку, но Князь, улыбаясь, приложил к губам дуло. Потом, дулом же указав, спросил:

— Ты Яков, так?

Обалдевший Анчутка кивнул. Князь спрятал оружие, поманил уже невооруженной рукой:

— Спускайся, не бойся. Только тихо.

…«Грохот, мат и пыль. Настоящий производственный роман». Наталья поправила волосы, половчее задрапировала шаль, прикрыв позорище на шее, пошла открывать.

Эйхе стоял на пороге, как дурак, ни цветочка, ни конфетки, в руках сетка с какими-то очередными корнеплодами и длинногорлая бутылка чего-то. Сначала Наталья удивилась, но потом успокоилась: нет, не вино, не шампанское, просто олифа.

Шутки ради Введенская решила не заговаривать первой, и гость молчал. Нормальный человек бы смущался, потел, смотрел в сторону, а этот уставился и рассматривает себе. Наталья и сама так умела смотреть — в упор, точно насквозь, только вот почему-то насквозь не получалось, глаз поневоле цеплялся за него.

Хотя, честное слово, непонятно с чего! Он же такой странно-бесцветный, обыкновенный. Росту среднего, ненамного выше нее самой, руки длинные, далеко отстают от тела, болтаются на широченных плечах. Нос коротковат, щеки впалые, челюсть вперед — но главное: какой же он белесый! Как в щелочи вываренный. Волосы такие светлые, что и бровей не видно.

Вот разве что глаза. Острые, как у наглого бандита, и темные, как сосновая смола, такие же липкие. Никак не отделаться от непрошеной ассоциации: пришел хам в уже ограбленный барский дом и присматривается — не осталось ли чего на раскулачку.

— Что вы на меня таращитесь? — весело-зло спросила Наталья.

— Добрый день.

«Господи, что за телепень!» — подумала она, а Эйхе спросил:

— Что это у вас?

— Где?

— На шее.

«Так, ничего себе». Она подняла шаль под подбородок.

— Виктор Робертович, вам следует быть деликатнее, иначе я буду вынуждена запретить вам приближаться ко мне.

— За что? — подумав, спросил он. Ох уж эта его манера говорить, ну по-черепашьи!

— За самоуправство. Я точно помню, что сказала: тут не нуждаются в вашей помощи.

— Вы не нуждаетесь?

— Нет.

— Крыша нуждается. Она течет.

— Какое вам дело до чужой крыши?

— Она не чужая, она общая.

— Давно ли?

Эйхе признался, что не желает отвечать.

— Почему?

— Вам будет неприятно это вспоминать.

— Что за намеки?!

— Пытаюсь быть деликатным, как вы предписывали.

Наталья, потерев лоб — потому что голова уже начинала побаливать, — ткнула пальцем в его ношу:

— Что за дрянь?

— Картофель.

— Зачем?

— Он ранний. Вкусный.

Введенская, отобрав бутылку, оценивающе посмотрела на этикетку.

— А олифа — нового урожая?

— У олифы нет урожая. Это защитная пропитка для дерева.

«Этому конца-краю не видно. Но ведь не выставишь с подарками».