Книга Гром над пионерским лагерем, страница 59 – Валерий Шарапов

Князь поцеловал в висок:

— Не забивай мою любимую головку. Вот этот, с топором, и есть Эйхе?

— Собственно, да. Одобряете?

— Балагур, весельчак и умница, — отшутился Князь и хотел добавить какую-то гадость, но с крыши снова начали вопить, по-другому, кого-то приветствуя, и кто-то им отвечал девчоночьим голоском.

Новый визитер пожаловал, причем знакомый непрошенным ремонтникам, раз они с ним перекликивались.

Наталья захлопнула дверь. Князь, проворчав: «Проходной двор!» — скрылся в своем убежище. Введенская услышала молодецкий посвист с крыши, и балагур Яшка закричал:

— Ну что, стоит сортир?

Оля Гладкова отвечала сдержанно-прохладно:

— На удивление.

Пельмень проворчал:

— Никакого нет удивления. Делали на совесть, хотя бы за это сказали спасибо.

— Ничего, в другом месте наверстаешь.

— Привет рабам своим передавай.

— От кого, от рвачей?

Введенская решила: «Так, пора вмешаться» — и, не дожидаясь стука, отворила дверь.

На пороге красовалась Ольга, раскрасневшаяся, глаза на лбу, злая и огорченная до ужаса.

— Заходи, Оленька, как раз чай готов.

Гладкова искренне призналась:

— Наталья Лукинична, не до чаев мне. Тут такое у нас.

— Соня?

— Да.

Ольга честно, ничего не приукрашивая, рассказала все по порядку, не умолчав и о том, что сама и дала старт этой истории. Введенской было искренне ее жалко.

«Но в данном случае — извини, Гладкова, — своя рубашка была ближе к телу», — подумала Наталья и изобразила куриное волнение с кудахтаньем:

— Оля, Оля! Да с чего вы взяли, что это Сонины проделки?

— Наталья Лукинична, ну не дура же я. Кому еще было выгодно доводить до ручки эту Шелпакову толстую?

— В целом согласна, но ведь Сонечка…

Ольга, уже не сдерживаясь, хрустнула пальцами:

— Умоляю, заберите ее хотя бы на неделю. Пусть все остынет, успокоится. Ведь деревянный же корпус! И туалет над ямой…

Честно — было стыдно. Честно — очень хотелось сказать: «Конечно, Оля, ты совершенно права, глупая была идея». И конечно, хотелось немедленно пойти и забрать дочь.

Всех-всех было жалко — и Ольгу, и тех, кто уже обидел и попытается обидеть Сонечку. Но дочери тут не место. И чтобы как-то объясниться, Наталья виновато сообщила:

— Ремонт вот у нас.

— Слышу, — подтвердила Гладкова, мрачнее тучи, — крышу перекрывают?

— Латают.

«Прости, Оленька, но моя нужда больше твоей».

Наталья, вздохнув, совершила очередную подлость:

— Прости. Никак не возможно сейчас забрать Сонечку. Ремонт и… посмотри сама, — она повела рукой, точно предлагая оценить стопки бумаг и рабочий беспорядок в целом, — ведь ни минуты свободной. Просто не успею к сроку, а не успею я — и тогда обрушится весь план, я подведу коллектив и твою маму…

Введенская проникновенно говорила самые правильные вещи, так, как умела только она. Она помнила, что ее речитатива ни один нормальный человек не выдержит более пяти минут — хоть с секундомером проверяй.

Так и получилось. Гладкова, бедная, потерла лоб, провела по глазам, как бы снимая липкую паутину, мутно как-то, вяло произнесла:

— Я понимаю, понимаю. Конечно, вы правы, а я зря паникую…

Наталья, внутренне краснея от жгучего стыда, ободрила:

— Вы же педагог первостатейный, Песталоцци знаете как свои пять пальцев. Вы вместе с Николаем справитесь… с Николаем, понимаете?

— Да-да… Извините.