Книга Гром над пионерским лагерем, страница 62 – Валерий Шарапов

— Век свободы не видать. — И сплавил домой эту дерганую. А то без нее неясно, на кого тут смотреть.

Но чисто на всякий случай прокинул Колька лампочку-времянку внутрь сортира, который по воле обиженного Пельменя так и не был охвачен освещением. То есть охвачен, но снаружи, фонарем на столбе, а внутри было темно. А когда поклялся глаз не сводить с Соньки, надо, чтобы было освещено везде, лучше — прожекторами!

…Волька Букин почему-то проснулся среди ночи. Было тихо, только где-то стрекотал сверчок, и мерно гудели цеха фабрики. Поежившись от сквозняка, который невесть как пробирался под одеяло, мальчишка завернулся получше и попытался снова уснуть. Но тут выяснилась еще одна напасть. Зря он вчера употребил немытое яблоко. Или руки не помыл перед едой? В любом случае пузо урчало, и его содержимое требовало немедленного выхода. Понимая, что промедление может привести к позору, Волька встал, набросил рубашку, влез босыми ногами в ботинки и пошлепал по коридору на улицу.

В коридоре было тихо, поскрипывали под легкими шагами половицы, лежали серебристыми половичками блики из окон. В комнате дежурного горел свет, но было тихо — заглянув туда, Волька увидел, что Колька спит. Хотелось его разбудить, чтобы проводил, но было стыдно — большой мужик, а все темноты боится. Поэтому дома мама ставила ему за ширму ночной горшок, чтобы ему не выходить ночью в уличный нужник (это была страшная тайна). Темноты Волька в самом деле боялся до такой степени, что даже ходил по ней, зажмурив глаза.

От этого легче не становилось: скрип пола под собственными ногами казался чужим скрипом, как будто кто-то крался за ним следом, а то и из-под досок, с другой стороны, прям головой вниз, ногами кверху. В воздухе пахло смолой, свежей краской и, казалось, носились туда-сюда чужие сны.

Волька заставил себя открыть глаза, смело толкнул дверь, вышел на улицу. Сразу от травы, вверх по ногам, ударил и пополз холод. Пацан, зажав зачем-то рубашку у горла — хотя стыли ноги и все, что снизу, — храбро пошагал, взяв курс на сортир. Вот же он, рукой подать. И вообще по-дурацки бояться! Ведь совсем недавно, несколько часов назад, смеялись тут, вазюкая кисточками, хозяйничали. Ничего ж не изменилось, просто потемнело.

Сортир стоял перед ним, точно чего-то выжидая. Казалось, его дверь — вроде бы недавно навешанная, но уже перекошенная — специально открылась, как беззубая пасть, ухмыляясь, насмешничая: что, мол? Струсил? И какой смрад оттуда шел, как из погреба, только вонючий. Волька помнил, как давным-давно в родной станице вскрывали подпол в доме, из которого они бежали, спасаясь от фрицев. А те устроили в их добротном пятистенке свой подлый штаб, гестапо, и скидывали замученных прям туда. Когда начали вынимать тех, кто там, батька первый раз приложился к горилке, до того в рот не брал — и вот, пристрастился.

Давно это случилось, а папка до сих пор пил, а Волька — боялся и подполов, и темноты, и запахов вот этих. Но мужик он или нет? Он решительно взялся за ручку, потянул на себя и, не выдержав, зажмурился и зашарил рукой по стене. Волька же помнил: Колька Пожарский пробрасывал сюда свет, пристроил на крюк лампочку Ильича и специально сделал выключатель на уровне детского роста…

Вот и он, нащупал, ага… Волька щелкнул раз, другой — но сквозь полуприкрытые веки накатывала тьма — густая, как была. Волька все щелкал и щелкал, а света не прибавлялось. А живот уже не просто заявлял о себе, то, что в нем, уже прямо-таки направилось на выход, самостоятельно, не дожидаясь позволения. Волька решился, быстро, воровато открыл глаза, отворил дверь, вошел и зажмурился, как всегда. Открыл глаза — и сразу закрыл. Занес ногу — и тут как будто что-то дернуло, где-то на полпути до пола Волька все-таки глянул на пол. Ай! Прямо под ногами была та самая ужасная глубокая дыра! Зияла черная, как смола, бездонная, блестевшая странным, жирным бликом. Ни краев, ни дна, только зловонная яма.