Книга Гром над пионерским лагерем, страница 65 – Валерий Шарапов

Но соображать уже не было никаких сил.

…Наутро Ольга растолкала Кольку, заявившись ни свет ни заря, глаза обведены синим, нос дергается, как у кролика.

— Спишь?!

— Сплю, а что? Иди и пересчитай, все головы на месте.

— Да нет, я верю, — соврала Гладкова. Но конечно же, пересчитала октябрят, только после этого и успокоилась.

— Ну как? — спросил Колька, подмигивая.

— Все хорошо, — сонно отозвалась она, — вот только это… в воскресенье ребята, у которых родители брошены на самый горячий участок, останутся в лагере.

И смолкла. У Кольки сердце сжалось. Жалко ее было, ну просто до слез. Как измучилась, бедная. Он давно уж не заводил разговоров о том, чтобы сходить куда-нибудь в парк, в кино, съездить в воскресенье к Пожарским, как заведено.

Но и сам он постоянно сидеть тут, как привязанный, не мог — мать расстроится, Наташка начнет кукситься, отец… а вот по отцу Колька сам скучает. К тому же разговор с Сонькой всколыхнул такие воспоминания, что захотелось немедленно встретиться, сесть за стол, покурить втихаря на балконе, помолчать — в общем, убедиться в том, что все плохое позади и сейчас все исключительно хорошо.

Понятно, что Ольга ждет от него бо́льшей помощи, но он не может. Ждут в другом месте. Поскольку прямая просьба не прозвучала, Колька с чистым сердцем распрощался и решил: «Куплю ей что-нибудь в центре. Подарок такой, чтобы прям дух захватывало».

Пока что воскресенье выходило невеселое. Обычно Колька, отоспавшись, летел на станцию, выгружался в центре родного города, а он всегда встречал, как после долгой разлуки. Потом трамвай доставлял его почти что к подъезду. Взлететь на несколько пролетов вверх — а там уж мама, отец, Наташка, стол накрытый. И даже если Оли с ними не было — случалось такое, — она все равно как будто была с ними. Мама даже не спрашивала, как у нее дела, как будто точно знала, что все хорошо. И чтобы было еще лучше, обязательно заворачивала с собой какие-нибудь вкусные вещи, гостинцы для Оли.

Палыч теперь на руководстве, и совершенно некогда ему проявлять свои поварские таланты. Однажды мама даже попыталась банку борща с собой передать, мол, разогреет, поест. Колька отказался, конечно, со смехом поведал Ольге, а она так расчувствовалась, что чуть не разрыдалась.

Бедная, бедная. Нервы ни к черту. Неужели Верка не понимает, что родная дочь скоро в петлю полезет? Совесть язвила: «А ты-то? Ты-то понимаешь? Сам при первом удобном случае рад свинтить, и пусть другие разбираются, раз не попросили, — та же Ольга».

Колька попытался совесть урезонить: как же, вот, поговорил с Сонькой, все порешал. И тогда совесть, червь неусыпающий, набросилась с новой силой: «Порешал ты, как же. Скажи лучше — идею подал, новую, свежую! То-то она чуть не ручки потирала! Тут уже не детский сад с репьями и прочей шушарой, это какой же простор для ее гнилой натуры!»

Так, все. Колька упрямо уставился в окно поезда, вырывая каждую мысль, пришедшую в голову, точно нарождающиеся сорняки.

Москва — вся в золотых бликах, зеленых, свежих деревьях, залитая светом, казалась ему теперь чужой, картонной, нарисованной. Точно попал в глупый кинофильм, где все выкаблучиваются, что счастливы и все хорошо, хотя и дураку видно, что за кадром война, беда, голод. Мелкие дураки с насыпи машут ладошками, какие-то машины гудят, как идиоты, на переезде, а напротив сидит тип в шляпе и жрет свое дурацкое мороженое.