Онлайн книга «Гром над пионерским лагерем»
|
Волька, на полпути остановившись, отвел ногу, чтобы перешагнуть эту страшную дыру — и тут нога внезапно ухнула вниз. Провалилась, увлекая за собой все легкое щуплое тело. Вонь ударила в лицо, он задрал голову, как утопающий, а полтела уже было там, в темном вонючем провале. Волька хватался руками, но влажные края доски, затоптанные, загаженные, скользили. Мальчик верещал, как заяц, бултыхаясь над бездной, где что-то булькало, пузырилось, воняло, и казалось, что кто-то поднимается оттуда, из жидкого ада. — У-у-у-у! А-а-а-а! — Он все цеплялся, и все скользил. Но тут сильнючая ручища ухватила его за рубашку, потянула вверх. Ворот душил, но Волька провис счастливым щенком, доверившись той руке. Колька, злой, сонный, растрепанный, в одних подштанниках, выволок мальчишку из сортира, бросил на траву и заорал: — Ты что?! Совсем без глаз?! Куда?! Волька, хватая ртом чистый холодный воздух, захлебывался благодарными соплями, бормотал умиленно, пытаясь объяснить, оправдаться перед спасителем: — Я… ик! Я не видел. Я… думал… Он лепетал, лепетал, а потом притих, осознав, что его не слушают. Колька, зачем-то распахнув дверь, смотрел тупо внутрь, также напрасно щелкая неработающим выключателем. Потом сел, повозил пальцами по дощатому настилу у порога. — Краска, — проскрежетал он, — краска, твою ж… Лежала на деревянном полу клякса. Черная, блестящая, точно намасленная. Не отличишь от той самой дыры над отхожим местом. Колька даже не понял сначала, провел пальцем по фальшивке — да, нарисованная дыра. Нет, это не грязь, не деготь, не случайно кто-то что пролил. Это нарисовано, и нарисовано так похоже, что не отличишь от настоящей дыры над вонючей ямой. Колька, кипя от гнева, поднялся, медленно огляделся — лампочка, которую он повесил этим вечером, на месте. И выключатель, вот он. И провод к нему ведет… Колька повозил пальцем и, не сдержавшись, выругался. Оторвано. «Сонька. Падлюка. Обвела вокруг пальца, хорек скрипучий». Он вышел. Волька уже поднялся и стоял навытяжку, глаза круглые, по щекам льются слезы, на трусах расплывается мокрое пятно. Колька дернул себя за волосы. — Пошли, отмоем тебя. — И ободрил: — Не боись. Не скажу никому. …Отмывая дрожащего пацаненка в холодной воде, Колька постепенно тоже остыл. Возникло четкое, твердое убеждение в том, что делать нельзя и что делать можно. Нельзя орать, угрожать, стыдить нельзя тоже. А что же можно-то? Что-то же надо делать, иначе беда. И не в том дело, что очередной глупый Волька ухнет в выгребную яму, — найдутся люди, помогут и вытащат, — а в том, что погибнет Сонька. Умная, талантливая, добрая девчонка погибнет. И что самое страшное, не одна. Одной скучно, компания нужна. И она обязательно ее сколотит — Колька помнил, как строптивая сеструха Наташка ходила за Сонькой, которая ее куда младше. Как телок, ловя каждое слово. А теперь Сонька мало того, что подросла, еще и поумнела, и проявляются у нее такие организаторские таланты, что становится не по себе. Колька отвел Вольку в палату, уложил на койку, завернул получше в одеяло, отправился к Соньке — точно к себе, прежнему, военного образца. Все еще голодному, злому и, как загнанная крыса, готовому на все. Стараясь не стучать пятками, Колька прошел по коридору, зашел в девчоночью палату. Косичек в лагере стало куда больше, аж на две комнаты-палаты. |