Книга Гром над пионерским лагерем, страница 73 – Валерий Шарапов

— Он маленький, сразу не убьет. Но в чем смысл: войдя в тело, неровное полотно не выйдет просто так, не разорвав ткани, а ржавчина спровоцирует заражение. Если раненый не получит помощи немедленно, то умрет мучительной и медленной смертью. Пробуем?

Прежде чем она успела прянуть в сторону, Князь свободной рукой ухватил Наталью за горло, а нож вплотную приставил к животу. И, сжимая пальцы все крепче, пока она не захрипела, Князь заговорил:

— Выпустить все твои поганенькие, лживенькие кишки? Только кивни, не бойся. С кем же ты так разговариваешь, курва, подстилка красноперая? Попутала совсем, моль бледная, немочь, стерва!

Он все сжимал, сжимал пальцы и сквернословил, сквернословил — без передышки, размеренно, не останавливаясь, не повторяясь, долго, ужасно долго, так, что самый воздух, казалось, сгустился и стал непригоден для дыхания. Черная, беспросветная пелена обвила Наталью, в голове вспыхивали яркие шары, и уже подступала к пережатому горлу иррациональная гибельная радость.

Но не в этот раз суждено было умереть. Князь убрал нож, ослабил хватку, притянул к себе обмякшее тело и обнял, укачивая.

— Клише. Выдай — и я дам тебе дышать.

Наталья не ответила, была без чувств. Голова ее лежала на плече, глаза закрыты, краска сошла с лица, еле слышно воздух проникал через приоткрытые бледные губы. Андрей похлопал по щекам, приводя в чувство. Она открыла глаза, отпрянула, но он, легко преодолев сопротивление, прижал к себе.

— Тихо, тихо, ш-ш-ш-ш. Ничего страшного, это всего лишь я.

Она не могла подняться, ноги не держали, точно кости испарились. Тогда Князь поднял ее на руки, легко, как куклу, отнес на топчан, уложил и долго сидел рядом, гладя по голове.

А рядом дрыхла Сонька. Спала тихо-тихо, и личико было спокойное, гладкое, как яичко. Лишь время от времени трепетали брови и ресницы, темные, как у отца, будто она слышала обрывки черных слов или улавливала их гнусные мысли.

Князь ушел на свою половину. Надо было бы еще раз осмотреть формы для червонцев, наверняка там такая малость — поправить, и никто ничего более не заметит. Но руки дрожали. И мысль точила: неужто и вправду… снова сдала?

А Эйхе — ерунда. Два-три дня (или сколько сейчас письма по Москве идут?), и чухне будет чем заняться вне этого дома… Утомил.

Прошло порядка двух-трех дней, и Акимов, приехав на Петровку по начальственным делам — довезти бумаги в учет, попал, как Паулюс в котел. То есть с бумажками все прошло гладко, и довольный и-о собрался покинуть муровский двор, но бес его дернул перекурить. И в этот момент на него вынесло лейтенанта Яковлева.

Был он странен и удивителен: тих и не похож на себя. И густо несло от него чем-то кисло-спиртовым. Безошибочно распознав знакомые симптомы, Акимов благородно протянул портсигар.

— Нагорело?

До того был Яковлев убит и раздавлен, что не просто снизошел к папиросам «неровни», но и запросто поведал о своем горе:

— Хана мне, Акимов.

— Что так?

— Да вот, помнишь, у вас на дачах застрелилась почтальонша.

— Помню.

— Ну вот, деньги вернули в почтовое отделение, их доставили, как полагается, — тут Яковлев запнулся, затянувшись на полцигарки, — а тут малява из таксопарка: после развоза товарищей летчиков с банкета в ЦДСА жена одного из них расплатилась фальшивой десятирублевкой.