Книга Гром над пионерским лагерем, страница 91 – Валерий Шарапов

— Что стряслось-то?

Сонька подняла на него красные глаза:

— Болеем мы с Мишей.

И уж на что у Пожарского характер, но горло перехватило.

Настя, как некрупный, но старательный вахтер, выдавила его за порог, прикрыла дверь и доложила обстановку:

— Канючит. Булку не хочет, компот не будет, хочет домой и плакать.

— А мать что?

— Тетя Наташа сама чуть не плачет: не успевает ничего, не приняли у нее работу, ночами сидит рисует.

— Ну дела.

— Коль, ты тогда если худо станет — вызывай ноль-три. Очень беспокоимся.

Из палаты раздался возмущенный голосок:

— Никаких ноль-три! Никуда я не поеду!

— Во, видишь, — кивнула Настя, — сидит в углу, надулась, как мышь, и ноет. Хорошо еще, завтра с утра девочки из педучилища прибудут, помогут. Ох, быстрей бы уж Наталья разобралась с делами.

— Было бы неплохо, — поддакнул Колька, — но вы не волнуйтесь, я присмотрю.

За окном раздались голоса, неуместно веселый смех — пришли ночевщики. Ольга тотчас заявилась к палате:

— Ну что, как?

— Так же все, — сокрушенно сообщила Иванова.

— И булку… нет?

— Нет…

Ольга тоже поохала, точно таким же образом попросила Кольку:

— Проследи, пожалуйста, и если что не так…

— Немедленно скорую, все помню, — утешил он.

Оля, прощаясь, подоткнула одеяло Соньки, коснулась лба губами, та мяукнула:

— Не надо!

— Хоть температуры нет, — заметила Оля и попробовала уложить и медведя половчее, но Сонька ухватила его, спрятала под одеяло и спряталась сама.

— Хорошо, хорошо, — утешила Гладкова, — только не злись, пожалуйста.

В коридоре Оля как-то сдулась, обмякла, вяло ответила на поцелуй:

— Ой, Коля, не надо.

— Ну тогда просто так, — решил Колька, обнял ее, такую несчастную, измотанную, аж сердце кровью обливалось. Она так и замерла, точно уснув стоя. Стало стыдновато, что вот так нахально собрался на рыбалку, когда любимый человек выбивается из сил. Колька тотчас указал совести: но-но. Он все-таки пришел на помощь, хотя мог бы и послать, имел полное право. Вон какие дела творятся.

— А между прочим, что с Витькой-то? — спросил он, провожая Олю до двери.

Та саркастически хмыкнула:

— Простыл.

— Да где ж, такая жарынь?

— У него спроси. Может, ночью, на Трех вокзалах.

Колька хрюкнул и закруглил разговор. Раз такие ехидны звучат, то с Витькой может быть что угодно, от настоящей простуды до заряда соли в задницу от железнодорожной охраны.

Набегавшиеся за день октябрята быстро угомонились, настала тишина, только издалека вздыхала и ворочалась виновница всех этих событий — фабрика.

За окном разливался густой летний мрак, пропитанный марью земли, нагревшейся за день, и затоптанной травы. В кустах трещали сверчки, перебрасываясь таинственными сообщениями, на реке распевались лягушки. Воздух теплый, липкий, обволакивал, точно влажное полотенце.

Колька сходил покурить на крылечко. Дым вился сизой змейкой, растворяясь в темноте, а где-то высоко, над фабричными трубами, мерцали редкие звезды — блеклые, будто присыпанные пылью. Почти рыбалка, отдых на природе. Если закрыть глаза, можно представить, что сидишь на берегу.

Мешала фабрика, кряхтела по-стариковски, глухо гудели цеха, из труб вырывались клубы пара, будто змей Горыныч разминался перед налетом. Понятно, кипела работа даже ночью: смена смене передавала эстафету, чтобы процесс производства ткани не останавливался ни на минуту. Все пашут.