Онлайн книга «Не время умирать»
|
Как же Пельменя коробило это «мы»! И враки тоже – он совершенно точно помнил, что ни на что подобное не соглашался. — Какое такое мое состояние? Что не так с моим состоянием? Есть претензии – адресуйся в контроль! А там тебе русским языком скажут: Рубцов норму вырабатывает на сто двадцать – сто пятьдесят, не имеет ни претензий, ни выговоров… сама сколько раз меня хвалила? — План – это само собой, я не спорю. Ты добросовестный, честный работник. Но ты посмотри на себя! — Что опять не так-то?! — Надо же культурный уровень повышать! Спецовка мятая, рубаха серая, в дырках, штаны в пятнах! С этим Пельмень не спорил, после неудач на личном фронте заботу о туалете он полагал бабьим занятием. Он возмутился по принципиальному вопросу: — Раз к костюмчикам привыкла – так и отправляйся к тем, кто в костюмчиках! — Ах как по-взрослому! Чуть замечание не по тебе – так и гнать от себя! Пельмень сильнее, чем надо, оттолкнул ее: — Да кто тебя вообще звал! Привяла как банный лист! Но товарищ Латышева уже взяла себя в руки, констатировала, точно на собрании: — И вот опять. Необходимо бороться с неряшливостью, уважать свою личность, быть опрятным, собранным! — На рабочем месте у меня чистота! — Надо заботиться не только о рабочем месте! О своем внешнем облике! Затрапезный вид! Старорежимный мастеровой! Как тебе не стыдно?! Фабрика открыла поход против бескультурья, а ты, как нарочно, щеголяешь в таких брюках. Позоришь не только себя, но и весь коллектив! — Ну вот что… – начал Пельмень, но его самым нахальным образом заткнули: — Каждому трудящемуся надо заботиться о том, чтобы внутреннее соответствовало внешнему. Как писал Чехов… Еще одного классика за последний час Андрей не выдержал: — Иди ты со своим Чеховым! А не желаешь сама идти, так я пошел. И забудь дорогу, поняла? Тут уже и Тося возмутилась: — Да ты что о себе вообразил?! Сокровище, ха! Что в тебе – деревня деревней, хам трамвайный! — Кто?! Ах ты… Сдержался, не договорил, развернулся и, разгневанный, помаршировал в другую сторону. Тося осталась одна. Только что в ее тихой ягнячьей душе бушевал настоящий пожар, а теперь внутри было черным-черно и пусто. И вокруг никого, тишина и темнота. Она стояла, уронив руки, одна посреди темной аллеи, полными слез глазами смотрела то туда, куда ушел Андрей, то на темное небо, на котором собирались серые тучи. «Дождь будет», – подумала она, и эта несвоевременная мысль разозлила, а потом еще больше расстроила. Какой же одинокой, ненужной она себя ощутила. И кто виноват – сама она! Вновь и вновь проматывая в голове каждую буковку глупого разговора, все больше убеждалась в своей недоразвитости, грубости, полном отсутствии чуткости. «Дура я, дура! Далась тебе эта рубашка! Ну что-то не нравится – так возьми и зашей! Когда ему? Он же работает дни напролет и вечерами постоянно занят, что-то ремонтирует, мастерит – а ведь другие скандалят на танцах, в кино таскаются. Андрей не такой… а ты, ты чего пристала к человеку с Толстым?! Разве в Толстом счастье? Ты-то все прочитала? Нет! В кои-то веки сделала в вечерней школе уроки по литературе – и надулась от важности, как лягушка! Ну узнала что-то новое – так не гордись, как дура, а сядь рядом, почитай вслух, захочет – послушает, нет так нет. А еще про деревню – ну как не совестно! Кто за язык тянул?!» |