Книга Не время умирать, страница 98 – Валерий Шарапов

Ободрившись, Андрюха в считаные секунды покрыл оставшееся расстояние до заветного окна, подтянулся, влез.

…На Анчутку, который в умилении и восторгах мечтал себе о своем, как чан ледяной воды, обрушились сверху звериный рев, страшный мат, вопли. Он прянул было в сторону, но тотчас опомнился, моментально и привычно взлетел вверх по лестнице, ввалился в окно, в которое только-только влез Пельмень.

Его там не было. На кровати заходилась хриплым воем Милка Самохина, кутая в простыню телеса. Валялись на полу какие-то тряпки, чулки, раздавленные цветы, дверь была открыта настежь, Анчутка выскочил в коридор, но услышал лишь, как далеко в конце его грохочут каблуки.

Он вернулся. Милка, откашливаясь, рыдала в подушку, колотя по кровати кулаками. Яшка, опустившись на коленки, потрепал ее по голому плечу:

— Цела?

Она взвилась, хлестнула наотмашь когтистой лапой – раз, два, три! Простыня скатилась до пояса, заалел на белой шее глубокий след, черные волосы поднялись вокруг головы, шевелились, точно змеи. Глаза выкатились, побелели, вспухший красный рот изрыгал адские грязные ругательства. Схватив Анчутку за шиворот, она трясла и лупила, лупила и трясла.

Яшка, вырвавшись, бросился наутек.

Прибывшая опергруппа устроила штаб в дежурке комендантши. На этаже, где осматривали комнату, оцепление составил сам из себя сержант Остапчук. У дверей дежурки «оцеплял» Акимов, и оперок в гражданке, с замашками капитана, а то и полковника, допрашивал Андрюху и Яшку, то и дело высовывался и начальственно требовал полной тишины. Девчата, возвращавшиеся кто откуда, напирали, слышались крики:

— Да что ж это делается!

— Не могли они, граждане начальники!

— Сама дура, напросилась!

— Да что с ними, айда к прокурору!

И прочее в том же духе.

— Разошлись немедленно! – надсаживался Акимов, но помогало мало.

Тогда комендант общаги, серьезная женщина с командным голосом, во всеуслышание пообещала чемодан и вокзал любой, кто еще хоть слово скажет и немедленно не разойдется. Воззвание подействовало, девчонки пусть и ворча и с недовольством, но разошлись по этажам. Лишь на хорошем, безопасном отдалении осталась маячить Латышева. Поскольку она ничего не делала, не кричала и даже не говорила, чего ж ее гнать – пусть стоит, подпирая стену.

В дежурке же Андрюха повторял по сотому разу:

— Я не затем в окно лез и сам видел: душил он ее, гражданин начальник. Душил так, что она уж хрипела! Я и бросился.

— Кто душил, гражданин Рубцов? Душил кто?

— Я не разглядел. Я заорал, он с нее спрыгнул – и бежать. Быстро, я не поспел.

— Не поспел, значит. А почему никто не видел никого, кроме вас, – этот факт вы как объясните?

— Так не было никого в общежитии, все или на танцах, или в кино…

— Никого не было, а вы трое были.

— Да и нас не было! – встрял Яшка. – Гражданин начальник, он с девчонкой своей поссорился и лез мириться.

— Лез мириться с одной – пристроился к другой. Понимаю.

Анчутка замолчал.

— Вот что. Вы вот в один голос одно говорите, а пострадавшая другое. Что душили ее вы, гражданин Рубцов, на почве давней неприязни и того, что она вам отказала. А гражданин Канунников, как бы это сказать… ассистировал.

— Наглая ложь! – заявил Яшка, бледнея, как стена.

— А морда поцарапана – потому как кошку с дерева снимал?