Книга Роскошная изнанка, страница 32 – Валерий Шарапов

Жизнь протекала тихо, мирно, внешне исправно. Счет на предъявителя рос. Дядя Леня расплатился за кооператив и прощупывал барыг в Южном порту на предмет малоподержанной «Волги».

Все завершилось не вовремя и грубо, когда два жулика решили устроить «сеанс» в предновогодней колбасной электричке. Народ с деньгами в карманах ехал затовариваться к празднику. Андрюха закатил глаза под лоб, брякнулся на пол, отзывчивые граждане кинулись на выручку. Все шло как по нотам, но в разгар чеса какой-то мужик – узкоглазый, нос картошкой, настоящий валенок, – уцепился за дядю Леню, как собака боксер, а тетка, которую как раз обшаривал мальчишка, ловко ухватила и его.

Обоих свезли в задрипанное отделение, где-то в болотной глухомани на берегу канала имени Москвы. Дядя Леня, морщась, все спрашивал, чем это у них тут несет, и неужели они сами не чувствуют. Андрюху женщина, оказавшаяся ментовкой, отвела в отдельную комнату и оставила одного.

До мальчишки постепенно доходило, что сейчас будет, и он начинал коченеть. Обязательно сообщат в детдом, поставят на учет, обличат прилюдно, то есть все-все узнают, чем он занимался последние полтора года. Обязательно вскроется и история со сберкнижкой. А ведь он для всех пионер, активист, который проводил такие проникновенные политинформации, обличая стяжательство, страсть к наживе и иные язвы капитализма. По сути же он, примерный ребенок, оказывался двуличной шкурой, которая думает одно, а делает другое. Ну, это он и так про себя знал, но думать о том, что узнают и другие, будет больно. Прилюдно обгадился и подтереться нечем.

Хорошо еще, что померла старая нянька Денискина, «крестная», передавшая ему свою честную фамилию.

В зарешеченное окно было видно, как увезли дядю Леню – куда, понятно: по адресу, известному всем ворам. С Андрюхой медлили. Пришел тот мент-пассажир, поблескивая узкими калмыцкими глазками, выяснил, из какого он детского дома. При нем же позвонил, связался с заведующей.

После этого отвел Денискина в кабинет с табличкой «Начальник отделения» и начал с главного. Этим главным было то, что он, капитан Подшивалов, согласен взять его на поруки, не давать ход делу – при условии, что этот отдельно взятый дурачок согласится на перевод из Москвы в местный детдом с трудовым воспитанием.

Денискин настороженно уточнил:

— Это колония, что ли?

— Желаешь колонию – будет и колония, – пообещал Подшивалов и слово сдержал.

После того, как утрясли все переводы, капитан свозил его в подростковую Икшанскую колонию. Андрюха, который всю дорогу туда был настроен саркастически – как-никак он сызмальства в детдоме, – оттуда вернулся притихшим и просветленным.

Подшивалов, довольный педагогическим успехом, резюмировал следующим образом:

— Вот таким вот образом. Если не дурак и не хочешь ближайшие лет пять проходить в робе с номерком, набивать груши да за свиньями убирать, – делай выводы. А то у нас мигом…

Сберкнижку Андрюха, скрежеща зубами, все-таки отдал сам. Подшивалов хвалить не стал, просто хлопнул по плечу.

В новом детском доме свободного времени почти не было, порядки были строже, среди воспитателей и учителей было больше мужиков. Так что к выпускным восемнадцати годам Денискин подошел, как после бани с дезинфекцией: чистым, свежим, обновленным, с вполне годной профессией. Его приглашали работать за хорошие деньги на завод фрезерных станков, но по дороге он завернул в отделение к новому крестному, и тот, выслушав, только и сказал: