Книга След на мокром асфальте, страница 100 – Валерий Шарапов

— От столбняка прививались? – спросил врач Андрея.

И, когда тот признался, что не знает, будто бы спохватился:

— Ах да. Не важно.

— Принести шприц? – с готовностью спросила Мурочка и бестолково заметалась, ища, куда пристроить пистолет. Нет на вечернем платье карманов.

— Дайте сюда, – нетерпеливо скомандовал Золотницкий.

Он отобрал у нее пистолет, опустил в карман галифе, засучил рукава. Принялся передавать ей свертки бинтов, небольшие ножницы, пузырек – один, второй. Потом стал обрабатывать рану Андрею, и Мурочка послушно стояла, держа все это и вкладывая в протянутую руку то одну вещь, то другую, при этом не говорилось ни слова. Удивительно хорошо эти двое друг друга понимали. Закончив, Золотницкий предложил голосом радушного хозяина:

— Теперь самое время испить чайку. Мария Антоновна, приберите, пожалуйста, со стола. И накройте.

Вот сейчас возникло непонимание. Глазки Мурочки распахнулись, повлажнели, как у раненой лани.

— Живее, живее, – поторопил Золотницкий, снимая пенсне и потирая переносицу. В другой руке он держал браунинг, уставив его уже и на Мурочку.

«Чокнутые. Какие же чокнутые», – беспомощно думал Колька, глядя на то, как она, точно так же безропотно, быстро и с неожиданной сноровкой приводит стол в идеально чистое состояние, застилает белоснежной скатертью, выставляет чашки, сахарницу, прочее.

Все это без звука, покорно опустив ресницы. Или все-таки пряча злые глаза?

* * *

— Еще чайку? – заботливо спросил Золотницкий, откидываясь на спинку стула. В левой руке он держал рюмочку, в правой – браунинг.

— Не откажусь. – Анчутка протянул чашку, Тихонова подлила из самовара.

Как выяснилось, не такая уж она неумеха. Стол сервировала, как на картинке – дорогие фарфоровые чашки с диковинными цветами внутри, самовар сиял не меньше зеркала в передней. И чай заварен на пять.

Колька, уж на что не уважал это бабское занятие, выпил две чашки. На столе имели место масло, нарезанная булка, блюдце с вареньем, плитка шоколада, бутылка какого-то вина. Такое густое, темно-вишневое. Лакомый до этого дела Яшка то и дело умильно на него поглядывал, как кот на сметану. Уплетал и пил от пуза только он, у других в глотки ничего не лезло. Четыре лафитника стояли пустыми.

— Что означает этот сон, Владимир Алексеевич? – спросила Тихонова, чуть звякнув ложечкой по чашке. – Растолкуйте.

Золотницкий, отпив немного из своего, единственного наполненного лафитника, пожал плечами:

— Жест доброй воли, Мария Антоновна. Почему бы вам напоследок чайку не попить?

Она подняла брови.

— Напоследок?

— Сейчас покушаем чай, потом, извините, придется пристрелить сперва вас, а потом – по-своему замечательных мальчишей-кибальчишей. Ведь, насколько я могу судить, этот молодой человек, – он указал дулом на Пожарского, – влез туда, куда ангелы ступить боятся.

— А что потом? – спросил Колька.

— Вы пионер? – уточнил Золотницкий.

— Был, да.

— Тогда потом ничего не будет.

— Он имеет в виду, что вы будете делать после того, как всех поубиваете, – по-свойски растолковал Яшка, с аппетитом грызя сахар.

Золотницкий хохотнул:

— Честное слово, вы мне нравитесь! Я бы с удовольствием оставил вас в живых. Жаль, что бывших пионеров не бывает, это мне известно доподлинно. Съедят и бочку варенья, и ящик печенья, да потом и поднимут бунт – это как водится.