Книга Самый приметный убийца, страница 66 – Валерий Шарапов

— Что это вдруг?

— Да чрезмерно аккуратно, видите ли, ему тут вырезали язву потовой железы, теперь косо смотрят – не эсэсовец ли татуировку срезал. Вот и работай как положено.

— Если вам не скажет, то с чего вы взяли, что скажет нам? – спросил Сорокин.

— Не знаю, но надо попытаться…

Тут появилась Оля Гладкова, потянула врача за рукав:

— Простите, Маргарита Вильгельмовна. – Никто не заметил, как она проникла в помещение, устроилась в сторонке и в нужный момент подала голос: – Я вот что. Позвольте мне спросить.

— Спрашивай, – разрешил Сорокин.

Оля смутилась:

— Не вас, этого… военнопленного.

— А вы что же, знакомы? – удивилась Маргарита Вильгельмовна.

— Нет, – еще больше сконфузилась Гладкова.

— Тогда как ты себе это представляешь… – начал было Акимов, но Сорокин перебил:

— С чего ты взяла, что тебе он скажет?

— Я не уверена, – призналась Оля, – но очень может быть, что получится. Маргарита Вильгельмовна, позвольте попробовать!

Главврач пожала плечами:

— Если товарищи сыщики не возражают…

Сорокин заверил, что нет.

— Халат. И десять минут, – распорядилась врач Шор.

Оля, скинув пальто и набросив халат, поспешила за главврачом в палату. На пороге остановилась, перевела дух, несколько раз вздохнула – и вошла. Сестра, подняв голову, глянула вопросительно, подчинившись жесту врача, вышла. Закрыла дверь.

Оля поежилась. Ад ей почему-то именно таким и представлялся: кругом белым-бело и противный, острый запах. Приказав себе не дурить, присела на табурет, оставленный сестрой, осторожно прикоснулась к руке, голубевшей на простыне.

— Простите… вы меня слышите?

Военнопленный не пошевелился, но отозвался, не открывая глаз:

— Я слышу вас. – По-русски он говорил хорошо, разве что не совсем чисто. – Вы кто?

— Я Ольга, старшая… сестра Светы. Понимаете?

Вздрогнул, собрался морщинами восковой высокий лоб, задрожали синеватые веки, больной с великим трудом все-таки открыл глаза – выцветшие, покрасневшие:

— Вы… кто?

Оля, склонившись, заговорила тихо:

— Не волнуйтесь, нас никто не слышит. Я не из милиции. Понимаете?

— Да, – прошептал он и снова закрыл глаза.

— Вам тяжело, я понимаю. Вы послушайте меня, пожалуйста, и если все правильно, то просто брови сдвиньте. Сможете?

Да, получилось. Отлично.

— Соль принесла Света? Слышите? Света?

Сдвинулись белесые брови.

— Вы хорошо ее знали?

Снова тот же жест.

— Дружили вы с ней?

Да, верно.

— Вы сами попросили у нее соли?

Запекшиеся губы зашевелились, больной проговорил:

— Да, сам. Домой хочу. Она не сама… предложила. Вы не ругайте… мне надо было много… я виноват.

Собственно, можно было уже уходить. И все-таки Оля, поколебавшись, пожала бессильные влажные пальцы:

— Ничего. Поправляйтесь.

И бесшумно вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Сестра, ожидавшая в коридоре, глянула на часы и одобрительно кивнула: всего семь минут. Оле же показалось, что она постарела лет на десять.

В коридоре Маргарита Вильгельмовна объясняла милиционерам:

— Они на станции работают второй месяц, принимают вагоны с репарациями. Пригнали бригаду вольных военнопленных, а они мобилизованы весной сорок пятого…

— Последний призыв, то есть, – уточнил Сорокин.

— Да, клерки. Те, что всю войну отсиживались за письменными столами. Куда им. А этот – прожженный, видавший виды. Быстро пролез в бригадиры – он-то знает, как ломом орудовать, наловчился. Начали выдавать по сто двадцать – сто пятьдесят процентов выработки, отъедаться. А тут, как на грех, по их сортирному радио донесли: аллес, не едем в этом году на родину. Все приуныли, а этот как с цепи сорвался. Как же – несправедливо.