Книга Кто шепчет в темноте?, страница 93 – Джон Диксон Карр

— Не в том суть. Я просто чувствую, что жизнь обошлась с этой женщиной до крайности несправедливо. И это необходимо хоть как-то исправить! Необходимо восстановить справедливость! Это же…

Он взял с кровати черный берет Фей и поспешно положил его на место.

— Впрочем, – прибавил он, – какой от этого прок?

— За то короткое время, что вы знакомы с нею, – произнесла Барбара, очевидно снова не выдержав продолжительного молчания, – стала ли Фей Сетон более реальной, чем Агнесса Сорель или Памела Хойт?

— Прошу прощения? О чем вы?

— В «Белтринге», – ответила Барбара, не глядя на него, – вы сказали, что работа историка в том числе возрождать к жизни людей ушедших эпох, давно умерших, думая о них, как о людях реальных. Когда вы впервые услышали историю Фей, вы сказали, что она не более реальна, чем Агнесса Сорель или Памела Хойт.

Не сознавая того, что все еще ковыряет края подлокотников, Барбара прибавила:

— Об Агнессе Сорель я, разумеется, знаю. Но никогда не слышала о Памеле Хойт. Я… поискала ее в энциклопедия, однако там ее не оказалось.

— Памела Хойт была красоткой времен Регентства, которую подозревали в разных злодеяниях. Весьма примечательный персонаж; я в свое время много о ней читал. Кстати, что значит латинское panes^[16], кроме множественного числа от слова «хлеб»? Исходя из контекста, это никак не могло значить «хлеб».

Настала очередь Барбары в изумлении хлопать на него глазами.

— Боюсь, я недостаточно хорошо знаю латынь. А почему вы спросили?

— Ну, мне приснился сон.

— Сон?

— Да. – Майлз размышлял над этим с мрачным, тупым упорством, с каким разум цепляется за разные мелочи в моменты эмоционального смятения. – Там был отрывок на средневековой латыни, ну, знаете, как это выглядит: странные глагольные окончания и везде «u» вместо «v». – Он покачал головой. – Все по поводу чего-то и panes, но теперь я помню только последнее придаточное с ut, о том, что крайне глупо сомневаться в чем-то.

— Все равно ничего не понимаю.

«Ну почему это адское болезненное ощущение в груди никак не проходит?»

— Так вот, мне приснилось, как я вхожу в библиотеку в поисках латинского словаря. Памела Хойт и Фей Сетон были там, обе сидели на пыльных стопках книг и уверяли меня, что у моего дяди не было латинского словаря. – Майлз засмеялся. – Вот ведь забавно, это я запомнил отлично. Даже не знаю, что вывел бы из всего этого доктор Фрейд.

— Я знаю, – хмыкнула Барбара.

— Что-нибудь зловещее, как мне думается. Вечно он обещает что-нибудь зловещее, что бы там ни приснилось.

— Нет, – медленно протянула Барбара. – Ничего подобного.

Какой-то момент она смотрела на Майлза с тем же сомнением, недоумением и беспомощностью, яркие белки глаз поблескивали сочувственно. Затем Барбара вскочила на ноги. Оба окна были открыты навстречу моросящему дождю, впуская чистый влажный воздух. По крайней мере, подумал Майлз, свет в той зазывной витрине погас и весь этот зубной кошмар на другой стороне больше не видно. Барбара развернулась у окна.

— Бедняжка! – сказала Барбара, и он знал, что она имеет в виду вовсе не покойную Памелу Хойт. – Бедная, глупенькая, романтичная…

— Почему вы называете Фей глупенькой и романтичной?

— Она знала, что те анонимки и вообще все слухи о ней были делом рук Гарри Брука. Однако она ни разу никому не обмолвилась. Подозреваю, – Барбара медленно покачала головой, – она все равно продолжала его любить.