Книга Запретная связь, страница 37 – Геннадий Сорокин

«Мать его! — подумал Абрамов. — Так это же Гоша, сын Изместьевой».

Иван посмотрел на ребенка и убедился, что это тот самый мальчик, которому он протягивал не так давно руку. Рядом с местом происшествия остановился УАЗ уголовного розыска Машиностроительного РОВД. Из него выпрыгнули Агафонов и инспектор Прохоров.

— Так, что здесь? — задал риторический вопрос Агафонов.

Не дожидаясь ответа, он подошел к Абрамову, посмотрел наверх.

— Из окна выпал, что ли?

Ему никто не ответил, так как причина трагедии была очевидна.

— Ромашин, остаешься ждать судебного медика и прокурора, — распорядился Агафонов. — Прохоров! Займись опросом свидетелей. Иван, пошли со мной!

Агафонов и Абрамов поднялись на второй этаж, подошли к комнате Изместьевой. Входная дверь была не заперта. Без стука сотрудники милиции вошли внутрь.

Комната, в которой жила Изместьева, когда-то была частью фойе. При реконструкции общежития фойе разделили на две части. Левую сторону с трехстворчатым окном переделали в четырехместную комнату. Изместьевой досталась вторая половина бывшего фойе с двустворчатым окном. Ее комната была длиной и узкой. Справа от входа в стену был вмонтирован одежный шкаф, напротив него — умывальник с раковиной. Кровать хозяйки стояла у окна слева, со стороны неповрежденной рамы. Детская кроватка была между умывальником и кроватью матери. Рядом с ней стояли коробка с игрушками и ночной горшок. Справа был обеденный стол, на котором виднелись остатки пиршества: полная окурков пепельница, пустая бутылка из-под водки, три стопки, сковородка на подставке, два кусочка хлеба, обглоданная до костей селедка. Еще одна пустая бутылка стояла под столом. Между ним и окном был детский стульчик, придвинутый вплотную к стене. Хозяйка комнаты Изместьева спала в халате на кровати поверх покрывала. Она была мертвецки пьяна, похрапывала, на вторжение в жилище посторонних людей не отреагировала. Волосы Изместьевой были накручены на резиновые бигуди. Абрамов хотел разбудить женщину, но начальник остановил его: «Успеем!»

Агафонов подошел к окну. Наружная рама была без стекла. Плотник общежития аккуратно вынул из нее осколки разбитого пулей стекла, штапики^[2] поставил на место. Внутренняя створка окна была распахнута настежь внутрь комнаты. Агафонов внимательно осмотрел наружную раму. Посреди нее в штапике торчал гвоздик, за который зацепился крохотный кусочек материи.

— У пацана одежда не порвана? — спросил он Абрамова.

— Не знаю. Не смотрел, — растерянно ответил Иван.

— Ты, Ваня, когда научишься не пропускать чужую боль через сердце? Когда я приехал, ты был бледным как смерть. Если ты до сих пор с содроганием смотришь на трупы, то или смени работу, или почаще езди в морг на вскрытие. У сотрудника уголовного розыска должно быть каменное сердце, нечувствительное к чужой боли, иначе он сойдет с ума или начнет делать непоправимые ошибки. Около шкафа стоит столик, над ним — зеркало. Посмотри, у этой «красавицы» на полочке нет пинцета, которым выщипывают брови?

Абрамов посмотрел на Изместьеву. Брови у нее были аккуратно подправлены со всех сторон.

«Серега — профессионал! — с восхищением подумал Абрамов. — Он только раз взглянул на Изместьеву и уже отметил, что у нее брови выщипанные, как у модницы шестидесятых годов».