Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 129 – Иван Гамаюнов

— Стойте! Стойте!

Все три экипажа остановились. Белобровкина, высунувшись из окна замыкающей кареты, с тревогой спросила:

— Тасенька, что такое?

— Я перчатку уронила, — послышался ответ.

— Куда уронила? — не поняла Белобровкина. — На улицу? Господи! Перчатку потерять — дурная примета. А зачем же ты руку с перчаткой в окно высовывала?

— Нет, я на пол кареты уронила, — сказала Тасенька.

Белобровкина опять не поняла:

— А чего тогда шум подымать? На полу кареты ничего с ней не будет.

— А вдруг испачкается, — возразила Тасенька. — Что же мне, в грязной перчатке замуж выходить? — Всё так же высунувшись из кареты, она повернулась в сторону Ржевского: — Александр Аполлонович, поднимите мне перчатку, пожалуйста.

Поручик подошёл и открыл дверцу:

— Куда перчатка упала?

Тасенька заговорила шёпотом:

— Александр Аполлонович, выньте мне деньги из туфель. Я сама хотела вынуть, но корсет так затянули, что я согнуться не могу.

— А обычай?

— Выньте. Иначе я не знаю, как в церкви стоять буду.

Поручик нагнулся, якобы за перчаткой, а на самом деле помог Тасеньке освободиться от туфель, вынул из каждой туфли золотую николаевскую монету в пять рублей и обул невесту обратно.

Теперь было понятно, отчего ей так неудобно. Монеты оказались большие и к тому же новые — не успели истереться, то есть края у них остались довольно острыми.

За спиной Ржевского кто-то присвистнул. Это был Пушкин, который ради любопытства увязался за поручиком.

— Что за варварские обычаи! — тихо воскликнул он. — Такое в обуви носить — это же пытка!

Тасенька сразу узнала голос, а глазам не поверила:

— Александр Сергеевич? Это вы? Здесь? Но как?

— Меня Александр Аполлонович на вашу свадьбу пригласил.

— О! Я очень рада! — воскликнула Тасенька. — А бумаги вам вернуть удалось?

— Можно сказать, что так, — ответил Пушкин. — Два листа сожжены, а третий съеден. Теперь мне ничто не угрожает. А само стихотворение не потеряно. Оно здесь. — Поэт указал на свой лоб.

— А отчего на вас цыганская одежда? — продолжала спрашивать Тасенька.

— Долгая история.

— Но после венчания вы мне расскажете?

— Расскажу. А взамен рассчитываю на ваше молчание. И особенно прошу: сегодня никому не говорите, что я это я.

Меж тем Белобровкина, видевшая только то, что экипажи замерли посреди улицы, крикнула:

— Когда поедем-то? На свадьбу опоздаем!

— Ничего, — ответил ей Ржевский. — Церковь с места не сойдёт, а жених — тем более.

И всё-таки следовало торопиться. Ржевский, собираясь закрыть дверь кареты, отдал Пушкину обе золотые пятирублёвки, чтобы освободить себе руки. Мелькнула мысль: «Не надо», но поручик сразу забыл об этом. Имелись заботы поважнее, ведь, в самом деле, полдень уже почти настал.

Экипажи тронулись и до церкви доехали без происшествий. Тасенька выбралась из кареты и уже без всякой хромоты вошла под руку с поручиком в церковь, где перед царскими вратами стояли жених и священник. Впереди невесты мальчик нёс икону. Позади Тасеньки и Ржевского шёл князь Иван Сергеевич под руку с Белобровкиной.

Пушкина в цыганском обличии на венчание знатных особ, конечно, не пустили бы, поэтому поручик, чтобы тот не чувствовал себя обиженным, ещё в дверях обернулся и сказал:

— Слушай-ка, друг. Давай, пока венчание идёт, съезди с моим Ванькой за гитарой. За той, что у меня в номере. Ты же играл на ней, помнится. Вот и возьми себе.