Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 73 – Иван Гамаюнов

Поручик уже успел решить, что дальше будет в том же духе, когда высокий звенящий голос произнёс:

И сучья красота надела, в листья облеклась.

И обратилась в дерево, а Фебу не сдалась.

Поручик не сразу понял, что же надела на себя «сучья красота», но в итоге сообразил: речь об обрубках ветвей, а не о чём-то неприличном. Стихи были пересказом истории о боге Фебе, то есть Аполлоне, который преследовал нимфу Дафну, но потерпел неудачу. Как только бог настиг нимфу и приготовился овладеть ею, она превратилась в лавровое дерево — обросла ветвями, сучьями и листьями.

«Чуть с толку меня не сбила эта поэзия», — недовольно подумал Ржевский, но сама история об Аполлоне ему всегда нравилась и казалась поучительной. Она учила мужчин, и особенно гусарскую братию, что в постельных делах любое принуждение превращает даму в дерево, а точнее — в бревно.

Бог Аполлон из той истории никаких выводов не извлёк, но поручику сейчас будто сама богиня Фортуна напомнила, чтобы он не совершал ошибку в отношении Анны Львовны Рыковой или других дам клуба. Не следовало форсировать события.

«Рыкова намекала или нет?» — в очередной раз спрашивал себя Ржевский, даже не заметив, как все начали аплодировать «подающей надежды» поэтессе.

Седоватая дама, сидевшая слева от поручика, тихо шепнула:

— Аплодируйте. Вам пустяк, а нам приятно.

Он последовал совету, а между тем все участницы клуба одна за другой начали выражать мнение по поводу услышанных стихов.

Это мнение формулировалось очень кратко, но «подающая надежды» поэтесса все отклики принимала с радостью, кивая и чуть краснея от смущения.

— Прекрасно, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего.

Ржевский не смог бы определить, кому принадлежат мнения, но седоватая дама, сидевшая рядом с ним, всё замечала. Она, достав откуда-то тетрадь, разлинованную наподобие амбарной книги, ставила карандашом галочки там и сям напротив чьих-то фамилий.

«А! — догадался Ржевский. — Это же та самая Голубева — местная хранительница мира». Конечно, Анна Львовна представила её поручику совсем недавно, но он не запомнил почти никого из представленных ему участниц клуба. Попробуйте запомнить тридцать фамилий сразу! Да ещё с именами и отчествами! Оставалось надеяться, что забывчивость не обернётся конфузом.

Меж тем прошло совсем мало времени, и на разлинованном листе выстроился столбик из галочек — по одной напротив каждой фамилии. Голубева устремила на Ржевского вопросительный взгляд, Анна Львовна посмотрела так же, но поручик не понял, что от него хотят, поэтому Голубева тихо подсказала:

— Похвалите как-нибудь стихи. Вам пустяк, а нам приятно.

Поручик замялся:

— Это… это… поучительно. Почти как басни Крылова. И мораль легко вывести. — Он неожиданно заговорил в рифму:

Кажется, получилось двусмысленно, но все дамы были из приличного общества, так что двусмысленности не заметили. Даже Рыкова.

Голубева одобрительно шепнула:

— Оригинальный комплимент. Про Крылова здесь ещё никто не говорил, — и торжественно поставила галочку в самом низу листа — напротив фамилии, которую только что добавила.