Книга Поручик Ржевский и дама с солонкой, страница 43 – Иван Гамаюнов

— У нас же тут много всякого растёт. И не только для барского развлечения, но и для лечения тоже. Вот я и подумал…

— А тебе зачем? – Старик опустил ножницы в карман фартука и начал медленно взбираться по лестнице.

— Так сказывают, что Федька-лакей от холеры помирает. Кабы нам тут всем не того…

— А ты больше слушай, что дураки-то болтают, – проворчал Пантелей, срезая лишние отростки вьюна и кидая вниз. – Нету у нас тут никакой холеры. Доктор сказал, что нету.

— А ты прямо сам слышал, Пантелей Иваныч? – не отставал Аким.

— Нет, – досадливо проговорил старик. – Внучка моя Машка у барыни в горничных. И Машка слышала, как барин барыне говорил, что не от холеры Федька помирает. А барину доктор сказал.

— А отчего ж Федька помирает?

Старый садовник, как раз начавший слезать по ступенькам, ответил не сразу, а лишь тогда, когда оказался внизу.

— Помоги-ка лестницу переставить, – сказал он.

— Пантелей Иваныч, так что доктор-то сказал? – допытывался Аким.

— Тихо, – пробурчал старик. – Тут дело серьёзное, подсудное.

— Как это «подсудное»?

— Доктор сказал, что Федька помирает от яда.

Аким ойкнул и перекрестился.

— А кто ж Федьку травил?!

— Да тихо ты! – прикрикнул Пантелей и продолжил приглушённо. – Доктор говорил, что не Федьку отравить хотели, а кого-то из барских гостей вчера, когда застолье было посередь бала.

«Надо же! Какие страсти!» – подумал Ржевский, а садовник продолжал:

— Кто-то тому гостю яд в еду подсыпал, но гость есть не стал. А за столом как раз Федька прислуживал. Понёс нетронутую тарелку на кухню да по дороге и умял почти всё, раз баре не едят. А вскоре после этого Федьке поплохело.

Если бы эти слова услышала Тасенька, она наверняка вообразила бы чёрт знает что. Например, что отравительницей могла оказаться Софья, которая солила еду в мужниной тарелке, и что в солонке была вовсе не соль.

Но такие фантазии – чистейший вздор. Если красивая женщина, подобная Софье, благосклонно отвечает на ухаживания, это значит, что у неё доброе сердце. А если сердце у неё доброе, то она никак не способна на злодейство. И её подозревают лишь завистницы. Да, завистницы, которые не могут похвастаться ни красотой, ни успехом у мужчин. Ржевский был абсолютно в этом убеждён и потому, вспомнив о солонке в руках у Софьи, тут же одёрнул себя. Даже малое подозрение, что Софья хотела отравить мужа, казалось святотатством.

Конечно, поручик вспомнил пьяного лакея, опрокинувшего торт на Бенского. А если лакей был вовсе не пьян? А вдруг это и был тот самый Федька? Может, он ел из тарелки Софьиного мужа? Нет, быть такого не могло! Ведь Софья – ангел!

«Бедный Федька, – подумал Ржевский. – Зато тот, кто избежал отравления, счастливец! Никому не пожелаешь оказаться в такой истории. Надеюсь, я всё же сидел не за одним столом с отравителем».

— Поначалу все думали, что холера, – меж тем рассказывал Пантелей, – а доктор сказал, что по приметам не сходится, и начал у Федьки допытываться, пока тот ещё в памяти был. Ну, Федька и признался: дескать, Бог наказал за то, что с барской тарелки ел. А с чьей тарелки, Федька не сказал. Не помнил уже.

«Да, хотел бы я знать, на кого покушались так коварно, – думал поручик. – И почему гость, кто бы он ни был, не стал есть? Счастливая случайность? А может, заподозрил что-то? А отравитель, конечно же, специально устроил всё на празднике во дворце, чтобы отвести от себя подозрения и бросить тень на губернатора!»