Онлайн книга «Кровавый вечер у продюсера»
|
* * * — Как все прошло? — спросил Гуров у Крячко, успевшего связаться со специалистами Эрмитажа и Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина. — Одухотворенно, — вздохнул тот. — Мария Фридриховна Аркадакская из Санкт-Петербурга отвечала на мои вопросы, стоя перед полотнами «Танец» и «Музыка». Екатерина Арнольдовна Красинская из Первопрестольной вещала, не отходя от картин «Арумы, ирисы и мимоза» и «Испанка с бубном». — Впечатляет. Они шли вдоль коттеджей, наслаждаясь прохладой позднего вечера. — Я прямо в школе себя почувствовал, — пожаловался Стас. — Этой деталью художник хотел сказать… Хорошо хоть, сочинение по картине не надо писать. — Это мы еще посмотрим. — Тьфу на тебя! — Ладно, ладно! Я тебе сочувствую. Страдал-то не зря хоть? — Когда сопоставил прочитанные лекции по авангардному искусству и утерянным полотнам Матисса сотоварищи с рассказом Бурова, все встало на свои места. — Как старик? Петр Петрович Буров был легендой советского сыска, который расследовал кражи произведений искусства и ловил фальсификаторов. Его картотека художников и скульпторов, занимавшихся подделкой шедевров, была востребована даже у Команды карабинеров по защите культурного наследия — особого подразделения итальянской полиции. — Ходит в какую-то группу здоровья на стадионе недалеко от дома. Говорит, рядом на гимнастических мячах занимаются дамы пятьдесят плюс, посвятившие себя восстановлению мускулатуры тазового дна. И каждая там как с картин Рубенса. Чувствует себя как в музее. Но живенько. — Ну, если живенько, то лучше. Мне жена рассказывала со слов Наташи Аринбасаровой, с которой дружит… — Так, Лев. — Крячко стал серьезен. — Нашей дружбе конец, если ты мог и не стал меня знакомить с женщиной мечты. — А твоя Наталья? А пироги?! — Супруга — моя душа. Тыл. Но если и есть на земле кто-то, в кого я мог влюбиться до нее и вся жизнь пошла бы по-другому, то это девочка из фильма «Первый учитель». Какие скулы, улыбка… Глаза какие!.. Так что она говорила? — Что, когда стала женой Кончаловского, свекровь водила ее по соседям на Николиной Горе и хвасталась всем: «Чистый Гоген!» — Это который странный художник? Эти Кончаловские-Михалковы — буржуи! — А жена еще говорит, что у меня профдеформация… А то я так устал от этого поместья с его обитателями, что самому скоро группа здоровья понадобится. — Я с тобой. — Выпьем и вступим, Стас. А по нашему-то делу Буров что сказал? Не томи. — Видишь ли, в восемьдесят первом году в Союз приезжал некто Корнелиус Гурлитт, скромный немец, сын дрезденского погорельца Хильдебранда Гурлитта. Тот был директором художественного музея города Цвиккау. Нацисты, конечно, поперли его за еврейское происхождение. Но прежде… — Предложили прибрать в комнатах, вымыть окна, натереть пол, выбелить кухню, выполоть грядки, посадить под окнами семь розовых кустов, познать самое себя и намолоть кофе на семь недель? — ехидно процитировал старую сказку Гуров. — Вроде того. Гурлитту поручили продать иностранцам коллекцию конфискованных властью шедевров авангардного искусства. Пикассо, Матисс, Клее, Шагал… Всего полторы тысячи работ. — Так, по мелочи… — Расстаться с ними Гурлитт не смог. — Наш человек! — Потом всем пару лет было не до этого. А после войны Хильдебранд заявил, что все, что спрятано непосильным трудом… |