Книга Наследство художника, страница 19 – Марина Серова

— Второй фронт. Ольга и Сергей. Углубляемся. Ищем не просто их нынешние счета, а следы их вложений в авантюру Виктора. Договоры, переписку, подтверждения перевода средств. Параллельно — сканируем их собственный бизнес. Любые темные пятна, суды, жалобы клиентов. Оцениваем уязвимость.

— Третий фронт, для очистки совести. Анна Зарина. Проверяем. Тихо. Все ее финансы, имущество, связи. Не потому что не верю, а потому что должна быть уверена на все сто. Клиент, который слишком сильно дрожит, иногда дрожит не только от страха за дело.

— И… четвертый фронт, главный. Биографический. Мне нужна полная хронология жизни Эмиля Кастальского. С самого детства. Все его работы, выставки, скандалы, любовницы.

Пальцы Киры быстро скользили по планшету.

— Готово. Переходим от аудита к цифровой археологии. Копаем культурный слой. Люблю. А как насчет… активных методов? — Он многозначительно поднял бровь.

— Нет, — отрезала я. — Только открытые источники и пассивный сбор. Ты — сканер, а не штурмовая группа. Нам не нужен скандал со взломом. Нам нужны факты, которые нельзя оспорить.

— Эх. — Он с наигранным разочарованием вздохнул. — Ладно. Собираю цифровой скелет. Интересно, сколько у этого художника было незаживших психологических переломов.

Сидишь в этой берлоге среди мерцающих экранов и груд хлама и понимаешь: ты только что из локального корпоративного скандала раздула дело до размеров исторического расследования. Теперь тебе понадобится не только цинизм бухгалтера, но и чутье искусствоведа, чтобы понять мотивы призрака. Жадность Виктора и подлость его родни были прозрачны, как стекло. А что двигало самим Кастальским? Что он прятал в той студии, кроме картин? И какое отношение ко всему этому имеет женщина, получающая таинственную пенсию из прошлого? Это уже не детектив, а какое-то странное путешествие по чердакам чужой памяти. И проводником у меня был этот парень в толстовке, для которого вся человеческая драма была просто набором интересных данных.

Кира уже вернулся к своим мониторам, натянув наушники. Я осталась сидеть на диване, наблюдая за его спиной. В квартире стоял гул системных блоков — ровный, медитативный гул цифрового улья.

— Сроки? — спросила я, повышая голос.

Он снял одно ухо.

— По Виктору и родне — завтра к вечеру будет дайджест. По Кастальскому и его музам… Это дольше. Два-три дня минимум. Там придется ковыряться в архивах старых газет, может, даже в бумажных, если они не оцифрованы. Это как искать иголку в стоге сена, который полвека назад сгорел. Но я поищу пепел.

Я кивнула, встала и направилась к выходу. На пороге обернулась:

— Кира.

— А?

— Спасибо.

Он махнул рукой, не оборачиваясь, снова погрузившись в поток данных. Я вышла на лестничную клетку, и дверь закрылась за мной, отсекая гул системников и погружая в тишину панельной многоэтажки.

Вот и все. Рычаги нажаты, задачи поставлены. Теперь — пауза. Самая невыносимая часть работы. Когда ты из активного центра вселенной вдруг превращаешься в пассивного наблюдателя. Жадность Виктора, подлость Ольги, тайны старого художника — все это теперь живет своей жизнью где-то там, в облачных хранилищах, на пыльных библиотечных полках, и ты не можешь ускорить время. Ты можешь только ждать. И в этой вынужденной тишине рождается не тревога, а странное холодное спокойствие. Поток информации течет по своим законам. Сейчас я просто точка на его берегу. И есть какая-то функциональная красота в этом безразличии цифрового океана. Ему все равно, кого топить — банкрота или святого.