Книга Наследство художника, страница 22 – Марина Серова

Я шла неспешным, размеренным шагом, отмеряя расстояние между ударами каблуков о старую брусчатку. Движения были плавными, без суеты. Я откинула тяжелую дверь с лаконичной бронзовой табличкой «Статус. Юридические услуги».

Внутри меня встретила тишина, нарушаемая лишь негромким тиканьем настенных часов где-то в глубине помещения. Воздух был прохладным, с легким, едва уловимым шлейфом старой древесины, лака для пола и чего-то стерильного, похожего на запах свежей бумаги и пыли в архиве. Тишина была не умиротворяющей, а давящей, как в приемной у строгого врача или в читальном зале библиотеки, где боятся чихнуть. Секретарша, девушка лет двадцати пяти в строгом сером жакете и белой блузке, с лицом, выученным не выражать ровным счетом никаких эмоций, подняла на меня взгляд из-за компьютера.

— Татьяна Иванова, — сказала я ровным, негромким, но четким голосом, не повышая и не понижая тона. — У меня назначена встреча с Ольгой Кастальской на десять ноль-ноль.

Девушка молча, почти механически, проверила что-то в электронном планировщике на мониторе, кивнула одним коротким движением головы.

— Пройдите, пожалуйста. Вам нужно подняться на второй этаж, первый кабинет справа от лестницы.

Ее фраза прозвучала как отрепетированная до автоматизма скороговорка, лишенная какого-либо гостеприимства.

Я поблагодарила тем же ровным тоном, без улыбки и пошла по узкой лестнице, покрытой темно-бордовой ковровой дорожкой с уже вытертыми до блеска ступенями. Каждый шаг был бесшумным. Стены были украшены литографиями с видами старого Тарасова в одинаковых темных узких рамках, висевшими на одинаковом расстоянии друг от друга. Все было правильно. Бездушно, мертво правильно.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев в темное дерево, выдержав паузу ровно в две секунды — ни больше, ни меньше.

— Войдите, — прозвучал из-за двери голос.

Сухой, без обертонов, как скрип перелистываемой страницы в тихой комнате.

Я вошла и закрыла за собой дверь беззвучно, без характерного щелчка.

Ольга Кастальская сидела за массивным дубовым столом, заваленным аккуратными, ровными стопками бумаг, папками-скоросшивателями и юридическими кодексами в одинаковых переплетах. Она действительно напоминала ледяную глыбу, грубо обтесанную под подобие человека. Седые волосы, без единого темного локона, были уложены в жесткую, сложную прическу, будто высеченную изо льда, — каждый завиток, каждая волна лежала на своем месте с неестественной, почти пугающей точностью. Черты лица — резкие, угловатые, лишенные мягкости, с высокими скулами и тонким прямым носом. Даже складки у губ и меж бровей казались не морщинами, а насечками, сделанными острым резцом. На ней был темно-синий костюм из плотной, дорогой на вид шерсти, абсолютно классического кроя. Никаких украшений, кроме скромной золотой булавки в виде пера на лацкане пиджака. Она смотрела на меня через очки в тонкой металлической оправе, и ее взгляд был плоским, холодным и острым, как лезвие скальпеля. Он скользнул по мне с ног до головы, оценивая, классифицируя, сверяя с каким-то внутренним каталогом. Мой костюм, судя по легкому, едва заметному сужению ее глаз, прошел первичную проверку. Он говорил на ее языке.

— Татьяна Иванова, — представилась я, не протягивая руку для рукопожатия, а лишь слегка, на сдержанные пару градусов, склонив голову, ровно настолько, чтобы это можно было счесть за вежливость, но не за подобострастие или желание понравиться. — Благодарю, что нашли время в вашем плотном графике.