Книга Наследство художника, страница 24 – Марина Серова

Я сделала паузу, дав ей переварить формулировки. Бледные, почти бескровные губы Ольги сжались в тонкую, белую, напряженную ниточку. Ее ледяной шлем, казалось, покрылся мельчайшей изморозью.

— Каких еще выгодоприобретателей? — спросила она, и в ровном, металлическом голосе впервые прозвучала резкая, визгливая нотка, плохо сочетающаяся с образом железной леди закона. — Наследники по закону известны и исчерпывающи. — Виктор Кастальский. Я. Мой муж Сергей Кастальский. — Больше никого нет и быть не может.

— А как же, например, Лидия Сомова? — мягко, почти небрежно, будто между делом, вбросила я имя, которое выудил Кира из старой базы данных художественных училищ и случайных упоминаний в местной прессе тридцатилетней давности.

Я не знала точно, кто это и какова ее роль. Но имя было из далекого прошлого Кастальского, из времени его молодости и становления. Идеальный пробный камень, брошенный в темную стоячую воду.

Ольга Кастальская замерла. Не просто замолчала, а будто внутренне, всем телом, схватилась за края массивной столешницы, чтобы не отпрянуть. В ее плоских, как монеты, глазах за стеклами очков мелькнула настоящая, живая, неконтролируемая паника. Она была скрыта мгновением, веками, опущенными будто для того, чтобы смахнуть невидимую соринку, но я поймала этот всполох. И это была не паника виновного в крупной афере, не страх перед разоблачением в преступлении. Это была паника архивариуса, главного библиотекаря, который вдруг обнаружил, что в его безупречный алфавитный каталог забыли внести одну фамилию. Что идеальная система дала сбой, и теперь все может рухнуть. Что-то пошло не по регламенту. Для нее это было хуже, чем угроза уголовного дела.

— Лидия… Сомова… — Она произнесла имя, будто пробуя его на вкус и находя его горьким и чуждым. — Не имеет к наследству моего дяди никакого отношения. Это… была знакомая дяди. Из его молодости. Давно. Очень давно. Она не упомянута ни в одном документе, касающемся его текущего имущества, круга общения или финансовых обязательств последних… двадцати лет как минимум.

— Странно, — сказала я задумчиво, снова заглядывая в портфолио и водя указательным пальцем по несуществующей строке, как бы сверяясь. — В предварительных данных, с которыми я работаю, фигурируют косвенные сведения о неких… регулярных финансовых транзакциях. Совершавшихся в последние несколько лет. Со счета, ассоциированного с Эмилем Кастальским, на счет физического лица с этим именем. Если эти транзакции имели регулярный характер и значительный объем, а средства, с которых они осуществлялись, при определенных условиях могли бы рассматриваться как часть общего, нажитого в браке имущества, а значит, и наследственной массы… то при разделе наследства закономерно возникнут вопросы о природе этих выплат. Алиментные обязательства? Долг? Безвозмездная помощь? В зависимости от ответа может встать вопрос об их законности в контексте прав других наследников и, как следствие, о корректности определения объема самой наследственной массы. Это, конечно, уже вопросы к нотариусу, возможно, к финансовым экспертам и, в крайнем случае, к суду. Но для начала их нужно корректно обозначить.

Я говорила почти полнейшую ерунду, нагло блефуя на основе двух строчек из предварительного отчета Киры про «старые контакты, требующие проверки». Но для Ольги Кастальской это был не блеф. Это был воплощенный кошмар бюрократа: неучтенный фактор, невнесенная в реестр запись, забытая форма, способная, как вирус, разрушить всю стройную, отлаженную систему ее мира, построенного на бумажках, штампах и параграфах. Ее лицо, и без того бледное, побелело до мертвенной прозрачности, сквозь которую проступили синеватые прожилки у висков. Она машинально, не глядя, потянулась к стеклянному стакану с водой, стоявшему на краю стола, но рука мелко дрогнула, и она отдернула ее, как от раскаленного железа, спрятав под стол и сжав в тугой, белый от напряжения кулак.