Книга Наследство художника, страница 26 – Марина Серова

— Мои полномочия подтверждаются действующим договором об оказании детективных услуг с моим клиентом, — спокойно, как диктор, зачитывающий погоду, ответила я, медленно закрывая портфолио. — Конфиденциальность персональных данных клиента и содержание договора я раскрывать не намерена, это прямое нарушение профессиональной этики. А ваше демонстративное нежелание сотрудничать в рамках уточнения деталей, которые могут иметь ключевое значение для законных интересов всех без исключения наследников, я, разумеется, зафиксирую в своем промежуточном отчете как отдельный поведенческий и содержательный фактор. Возможно, он окажется интересен другим сторонам, вовлеченным в этот процесс. Например, Виктору Кастальскому. Или вашему супругу, Сергею Кастальскому. Им, полагаю, будет небезынтересно узнать о существовании возможных «неучтенных факторов» и «процессуальных сопротивлений», которые способны заморозить или существенно осложнить и затянуть процесс вступления в наследство для всех, включая их самих.

Упоминание конкретных имен, особенно Виктора, подействовало на нее как удар электрошокером. Ее глаза сузились до щелочек. В них читался быстрый, лихорадочный, почти физически ощутимый расчет: кто в данный момент представляет большую непосредственную опасность для ее спокойствия? Я, с моими дурацкими намеками, блефом и угрозой бумажного отчета, или родственники, которые могут использовать ее строптивость, ее «профессиональные упущения» и создаваемые ею сложности против нее самой, чтобы отодвинуть от дележа, оспорить ее действия или просто сделать козлом отпущения? Мелкая, но жадная до признания значимость денег — не только к деньгам, но и к мнимой власти, к ощущению собственной незаменимости и правоты — вступила в жестокий, мгновенный конфликт с инстинктом самосохранения в ее узкой корпоративно-семейной среде.

В кабинете повисла тягучая тишина, нарушаемая только назойливым тиканьем настенных часов и ее немного участившимся, поверхностным дыханием. Она выпрямилась, поправила очки, взяла со стола дорогую перьевую ручку и положила ее строго параллельно краю кожаного блокнота. Жест капитуляции, оформленный как жест порядка.

— Я… — она начала, заставив свой голос снова звучать ровно, но в нем теперь явственно проступала усталость и раздражение, — готова предоставить вам для ознакомления копии имеющихся у меня на руках формальных документов, касающихся открытия наследственного дела и первоначальной описи имущества, проведенной по моей инициативе для ускорения процедуры. Но только копии. И только те, которые не составляют нотариальную тайну и уже были направлены другим наследникам для сведения. Личные дела, контакты и приватные финансовые вопросы моего дяди… не входят в сферу моей компетенции и ответственности как родственницы, взявшей на себя техническое оформление.

Это была капитуляция. Не полная, но безоговорочная. Она сдавала свои формальные позиции, отдавала кусок своей территории, лишь бы я ушла и не копала дальше под ее хрупкий карточный мирок, не натыкалась на другие возможные «нестыковки» или «неучтенные факторы». Она создавала себе ложное, но удобное алиби — «я всего лишь добросовестный исполнитель, соблюдающий процедуру, и вот доказательства», но это алиби было таким же хрупким и бумажным, как она сама. Настоящий игрок с реальным, крупным секретом или серьезным преступлением за душой был бы куда осторожнее, хитрее, изворотливее. Ольга же думала только о том, как бы побыстрее сплавить меня куда подальше, откупиться кипой бесполезных, но официально выглядящих ксероксов, лишь бы я не наткнулась на какую-нибудь другую, не учтенную ею формальную нестыковку, которая могла бы опозорить ее в глазах «коллег» — Виктора и Сергея, пошатнуть ее репутацию безупречного юриста в их глазах. Ее мотив был прозрачен, как слеза: жадность к порядку, к своей маленькой, но законной доле, к признанию своей юридической значимости и правильности. Никакого масштаба. Никакой глубины. Никакой реальной угрозы в большом деле. Просто мелкий, вредный, суетливый грызун в системе, который может напакостить, насорить бумажками, затянуть процесс, но не способен на стратегическую атаку, на большой удар или серьезное, осмысленное преступление.