Книга Наследство художника, страница 25 – Марина Серова

— Эти… транзакции, если они вообще имели место быть, что еще требует подтверждения, — это личные, приватные дела моего дяди, не подлежащие огласке и не входящие в сферу моей ответственности, — попыталась она вернуть контроль над ситуацией и своим голосом, но он уже давал трещину, терял стальную монолитность. — Они никак не касаются наследственного дела в его процессуальной части. И уж тем более не касаются Академии искусств или… вас.

— Все, что касается имущественного положения и финансовых потоков наследодателя на момент открытия наследства, прямо или косвенно касается и наследственного дела, — парировала я с вежливой безжалостной улыбкой человека, зачитывающего выдержку из инструкции. — Но вы, разумеется, правы в одном — подобные вопросы требуют тщательной документальной проверки, а не умозрительных заключений. Моя задача на данном этапе — лишь собрать и предварительно зафиксировать всю возможную информацию, в том числе и такую. В целях построения полной картины. Скажите, вы, как лицо, взявшее на себя часть организационных вопросов, лично проверяли или запрашивали полный, исчерпывающий перечень всех активов Эмиля Кастальского? Включая, возможно, неофициальные студии, частные хранилища работ, контракты на воспроизводство или лицензионные отчисления, которые по каким-то причинам могли не фигурировать в основных бухгалтерских документах или декларациях?

Тут она уже не выдержала. Истинная натура, скрытая под маской холодной корректности, вырвалась наружу, как пар из перегретого котла, сбросив ледяную оболочку и обнаружив нечто нервное, живое и очень мелкое.

— Что вы себе позволяете?! — Ее голос сорвался на визгливую, истеричную, мелочную ноту, совершенно не сочетающуюся с образом владелицы солидной конторы. — Я — юрист с тридцатилетним безупречным стажем! Я знаю досконально, как должно вестись наследственное дело! Вы, молодая женщина, явились сюда без официального запроса, без судебного поручения, без каких-либо легитимных, на бумаге, полномочий и задаете мне, как следователь, вопросы, будто я какая-то… подозреваемая! У вас есть хоть одна бумага, подтверждающая ваши полномочия проводить такую «проверку»? Хоть один документ с печатью и подписью уполномоченного лица?

Она почти задыхалась от возмущения. Но это было не возмущение человека, которого обвиняют в преступлении. Это было возмущение самолюбивого педанта, чью святыню — безупречность процедуры — поругали, в чей идеальный мир бумаг и правил вломился посторонний с грязными сапогами и начал тыкать пальцем в возможную, гипотетическую пылинку на идеально отполированной поверхности. Ее мир, построенный на бумажках и параграфах, дал первую звонкую трещину, потому что в него вошел кто-то, кто играл по ее же правилам, но почему-то не боялся их нарушить или, вернее, трактовать слишком широко, выискивая лазейки. Я наблюдала за ней с холодным, почти клиническим интересом: жесткая, как броня, прическа теперь казалась не символом порядка и силы, а жалким панцирем, скрывающим мелкую, суетливую, напуганную душонку. Все углы в девяносто градусов в ее кабинете, безупречно расставленные по линеечке папки, ровные, как солдаты, линии книг в стеклянном шкафу — это был не порядок силы, а порядок слабости. Так выстраивает свою вселенную тот, кто до животного ужаса боится хаоса, потому что в хаосе он — никто, пылинка, теряющая ориентацию.