Книга Наследство художника, страница 4 – Марина Серова

Собрала, встряхнула в сомкнутых ладонях. Второй бросок. Звонкий стук — 20.

Третий, финальный бросок. Кости завертелись, описывая мелкие круги, — 25.

Я свела результаты. 9 + 20 + 25. Память, натренированная на работу с деталями, мгновенно выдала трактовку: «Только что Вы добились или, возможно, скоро добьетесь высокого положения. Завистливые родственники способны изменить ситуацию в худшую сторону. Не забывайте о постоянных разногласиях с родными!»

Уголок моего рта дрогнул. Прямо в яблочко. Дело о наследстве, родственники-стервятники и клиентка, пахнущая страхом и валерьянкой. Кости лишь подтвердили то, что я уже учуяла нутром, но добавили важный штрих — «высокое положение». Не только деньги. Положение. Репутация. Что-то, за что можно бороться с особой жестокостью.

Я аккуратно собрала агатовые сферы обратно в мешочек. Путь был указан. Теперь предстояла работа.

Через сорок минут я уже стояла у входа в «Кафе де Пари» — самое пафосное заведение Тарасова, где цена чашки кофе была сопоставима со штрафом за мелкое должностное преступление. Я выбрала столик у окна с видом на пешеходную улицу, заказала двойной эспрессо и стала ждать. Ровно в назначенное время в дверях появилась она.

Женщина, чей образ был настолько полон противоречий, что сразу же зацепил мое профессиональное внимание. На вид ей можно было дать лет сорок пять, но тщательно скрываемые морщинки у глаз и у рта выдавали все пятьдесят. Она была одета в пальто из качественной шерсти цвета выгоревшей охры — не последней модели, но и не старомодное, скорее вневременное, купленное лет десять назад у добротного, не самого раскрученного бренда. Под пальто проглядывало платье из темно-синего кашемира, простое по крою, но выдававшее хороший вкус. На ногах — аккуратные замшевые полусапожки на низком каблуке, явно выбранные из соображений удобства, а не моды. Все в ее внешнем виде кричало «интеллигентность» и «академическая среда», но при этом было лишено того налета нарочитой бедности, который так любят демонстрировать некоторые представители творческих профессий.

Но настоящей книгой, которую можно было читать часами, было ее лицо. Лицо интеллигентной женщины, прожившей не самую простую жизнь. Овальной формы, с правильными тонкими чертами, которые когда-то, должно быть, были красивы. Сейчас же на нем лежала печать постоянного, выматывающего напряжения. Кожа бледная, почти прозрачная, будто она месяцами не видела солнца, с легкой сероватой подложкой хронического недосыпа. Под глазами — фиолетовые, почти синячные тени, которые не мог скрыть даже умело наложенный тональный крем. Но главное — это были ее глаза. Большие, светло-карие. Глаза загнанной в угол, но не сломленной лани. В них читался ум, образованность, какая-то внутренняя утонченность… и животный, всепоглощающий страх. Они постоянно метались по залу, выхватывая детали, но ни на чем не задерживаясь надолго. Она озиралась, и я помахала ей, привлекая внимание.

— Анна? — улыбнулась я, когда она неуверенно подошла походкой человека, несущего на плечах невидимый, но тяжкий груз. — Татьяна Иванова. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она кивнула, заняв место на самом краешке стула, и сжала свою сумку — добротную, кожаную, но с потертыми уголками — так, что костяшки пальцев побелели. Ее руки привлекли мое внимание: длинные, тонкие пальцы пианистки или художницы с аккуратно подстриженными ногтями без лака, но с хорошо ухоженной кутикулой. На правой руке — скромное серебряное кольцо с каким-то темным неброским камнем. Руки человека, привыкшего к кропотливому труду, но не к физическому.