Книга Наследство художника, страница 7 – Марина Серова

— Но имейте в виду, мои услуги стоят двести долларов в день плюс все сопутствующие расходы. Аванс — за пять дней работы.

Я ожидала торга, возмущения, попыток сбить цену. Но Анна лишь молча кивнула, достала из сумки плотный конверт и протянула мне через стол. Движение было быстрым, будто она боялась, что я передумаю.

— Тысяча. Я… я приготовила. — В ее голосе снова послышались слезы, но на этот раз — облегчения.

Я взяла конверт, почувствовав приятную увесистую тяжесть в руке. Шуршание купюр — лучшая симфония для моего уха.

— Отлично, — улыбнулась я, убирая конверт в свою сумку. — Теперь давайте перейдем к деталям. Мне понадобятся все возможные документы для начала анализа.

Я открыла свою кожаную папку, достала блокнот и перьевую ручку — все это часть образа, все это внушает клиенту необходимое почтение.

— Давайте по порядку. Во-первых, ваши паспортные данные и контакты. Во-вторых, все, что у вас есть по Кастальскому: копии предыдущих завещаний, если сохранились, документы на собственность, какие-то его личные записи, переписка. В-третьих, полный список родственников, претендующих на наследство, с контактами и по возможности с указанием их отношений с покойным.

Анна засуетилась, начала доставать из сумки папки с бумагами. Я наблюдала за ее движениями, продолжая свой безмолвный анализ. Ее пальцы дрожали, когда она передавала мне паспорт. Она избегала смотреть мне в глаза дольше пары секунд. Классические признаки человека, который либо лжет, либо боится, что его ложь раскроют. Но чего? Своей собственной неискренности или правды, которую боится озвучить? Ее страх был слишком реален, чтобы быть притворным.

— Вот мой паспорт, — прошептала она. — И вот… я принесла кое-что из личных бумаг Эмиля. Его записки последних лет. Разные пометки, мысли… Он… он был очень странным в последнее время. Говорил что-то про «искупление», про «последнюю шутку», про то, что все изменится после его смерти… — Она говорила это, глядя на папку, которую протягивала мне, с таким выражением, будто передавала не бумаги, а чью-то душу.

Я взяла толстую папку, чувствуя, как от нее веет запахом старой бумаги, пыли и чего-то еще… чего-то горького, как полынь. Запахом чужой тайны, чужой жизни, чужой боли.

— Прекрасно. Теперь расскажите подробнее о Викторе. Чем он занимается, какой у него характер, с кем общается.

— Он… управляющий в галерее «Вернисаж», — сказала Анна, снова понизив голос, как будто боялась, что ее могут подслушать даже здесь. — Всегда такой уверенный в себе, холодный. Одет с иголочки, говорит свысока, смотрит будто сквозь тебя. У него связи в мэрии, в полиции, везде. Он всех считает ниже себя, инструментами. — Она произнесла это с содроганием, и ее рука непроизвольно потянулась к горлу, поправив воротник блузки.

— А другие родственники? — продолжала я, делая пометки в блокноте.

— Двоюродная племянница, Ольга Кастальская, и ее муж, Сергей Кастальский. Они не просто примчались одним из первых рейсов. Они приехали на похороны — в черном, с правильными, скорбными лицами. А потом просто… остались. Как выяснилось, не с пустыми руками. Ольга в считаные дни развернула в старинном особнячке в центре оперативный штаб — видимо, филиал ее московской конторы «Статус», который, похоже, только и ждал этого часа. Сидит там теперь среди глянцевых папок и тычет пальцем в параграфы, будто это Священное Писание, настаивая на своей «законной доле». Ее мир — это углы в девяносто градусов. Деньги для нее — не богатство, а доказательство ее безупречности, пункт в реестре подтверждений ее собственной значимости.