Книга Сын Йемена, страница 88 – Ирина Дегтярева

На какое-то время бои приостановились в марте, пока шло усиленное вооружение хуситов, подготовка бойцов, в том числе и иранскими военспецами. Всё это тянулось часть весны, до лета, когда выросшие цены на бензин сподвигли очень многих присоединиться к движению хуситов. В сентябре хуситы уже были около Саны.

К тому времени Тайиб переехал в Египет. Джазим не уезжал в Саудовскую Аравию, мешкал. Надеялся на то, что хуситы захлебнутся или что с ними удастся договориться, если войска вдруг перейдут на сторону «повстанцев, боевиков», как называли их власти.

Муниф замер, не предпринимая никаких шагов. Он практически свернул деятельность на всех своих подпольных фронтах — и с Россией, и с хуситами. Потому что и те, и другие велели ему затаиться и выжидать. Связь с хуситами только в том случае, если бы он узнал нечто такое, что помогло бы успешному продвижению хуситов в Сану. В случае с российским Центром на связь он мог и должен был выйти лишь в ситуации непосредственной угрозы собственной жизни.

Генерал, которого он изредка видел, оставался спокойным, как скала. У него уж как минимум был план отступления к саудовцам. От Джазима, по некоторым оговоркам полковника, Муниф знал, что речь идет о том, чтобы генерал укрылся в посольстве Саудовской Аравии и затем улетел на вертолете, который пришлют саудовцы для эвакуации, в том числе и генерала Мохсена.

Тучи сгущались над столицей, бои шли то в одном районе города, то вспыхивали в другом. Жители или уезжали, или прятались по домам, которые при сильном обстреле превращались в пыль.

В штабе царило смятение. Ряды офицеров редели, а те, что оставались на службе, казались загнанными, поглядывали на начальство, понимая, что у тех возможностей сбежать больше, и подумывали, а не стоит ли переметнуться, ведь все равно сметут, но боязно, примут ли хуситы?

Эти метания слабо волновали руководство, которое мысленно уже вдыхало сухой воздух пустынь Саудовской Аравии или сырой туманной Великобритании, а может, и солнечного Майями. Хотя вдруг, между обстрелами, начали офицеров выдергивать с дежурства (все находились на военном положении и дома почти не бывали) и требовать то в отдел кадров, то к Джазиму, то даже к самому генералу. Те, кто побывал на таких «беседах», не желали обсуждать это с товарищами, замыкались, едва Муниф пытался что-то разузнать. Эти странные хождения по начальственным кабинетам вызывали смутную тревогу, нервы и так были раздерганы постоянными обстрелами, звуками боев, словно расплескавший лаву вулкан уже клокотал поблизости, ощущался жар и земля под ногами дрожала.

С Джазимом Муниф почти не виделся, но обострившаяся в последнее время интуиция подсказывала, что тучи сгущаются не только над Саной, но есть еще персональное облачко над головой Мунифа, готовое разразиться молниями и ливнем. Наступил черед Мунифа, когда его вызвал генерал.

«Предатель», — стучало в висках Мунифа, пока он шел по длинному коридору генштаба от адъютанта, который вызвал и сообщил о том, что завтра надо предстать перед генералом в десять утра. Сквозняком натягивало запах дыма — жгли документы в кабинетах. Это был запах страха и признак того, что мысленно уже многие сдались.

«Сейчас бы связаться с Рушди. Где он? Может, совсем недалеко, на подступах к Сане? — Муниф зашел в свой кабинет и почувствовал некоторое облегчение — сейчас никто не мог видеть его лица. — Нет, нельзя высовываться, если подозревают, а это очевидно — с подачи предателя ищут крысу в штабе. Он, как видно, что-то услышал, но не знает, кто именно агент хуситов. Минус в том, что я довольно часто ездил в Сааду, к тому же сам из семьи погибшего хусита. Но отмазка у меня железная — направлял меня туда исключительно Джазим или сам Мохсен, никакой инициативы с моей стороны, даже намека на желание поехать на родину. Однако если сейчас выяснится, что никто из штаба, кроме меня, не вступал в контакт с хуситами, то взгляды волей-неволей опять обратятся в мою сторону. И тогда…»