Книга Эдельвейс для орка, страница 4 – Лана Воронецкая

Потом прижимает свой лоб к моему, сплетает пальцы с моими, прикованными над головой. Какой… нежный жест. Он кажется даже интимнее его нескромного требовательного поцелуя.

— Ещё чуть-чуть, солнечная. Тебе станет легче…

Жар пульсирует последней волной и вдруг исчезает, оставляя после себя прохладу и пронзительную ясность. Я жива. Я… слишком жива, и остро ощущаю каждую точку тела, каждую жемчужину пота на коже.

И… каменное напряжение у него в штанах, которым он упирается мне в бедро.

Его губы спускаются к моей шее, ключице, ласкают грудь, зубами приспуская вырез сорочки и оставляя за собой дорожку огненных мурашек.

Я готова на всё. Готова раствориться в этом сне, в этом мужчине. Я слишком захвачена незнакомой, пугающей сладкой жаждой.

И в самый пик, когда я уже готова молить его не останавливаться, он вдруг замирает.

Он снова отстраняется. Всё также тяжело дышит. Черты его лица продолжают ускользать… красивый, демонически мужественный, такой чужой и родной.

Он улыбается — едва, чуть криво, как бы сдерживая внутреннюю бурю, пряча острые чувства глубоко внутри.

— Сейчас не время, — хрипло шепчет он, глядя мне в глаза, и в его голосе скребётся что-то, что пробирает до дрожи. — Всё будет. Но не сейчас.

Я растерянно смотрю на него, всё ещё не веря в реальность происходящего.

Он касается моей щеки, и его прикосновение нежное, почти благоговейное.

— У меня мало времени. Сейчас есть дела поважнее.

Я лежу, обессиленная и опустошённая, но по венам вместо огня теперь бежит горячий, незнакомый трепет.

Боль ушла, а на её месте осталось тягучая, сладкая истома, которая заставляет всё внутри плавиться. Мой ночной гость отстраняется, а я жадно вдыхаю воздух, который пахнет им — грозой, мхом и диким мёдом.

Незнакомец легко, одним движением, отвязывает цепи от столбиков кровати, освобождая мои руки. Но серебряные кандалы на запястьях остаются. Он хмурится, касаясь холодного металла кончиками пальцев.

— Духу не хватает плоти… — бормочет он так тихо, что я едва разбираю слова. — Здесь нужна моя рука, а не тень.

Что за странные слова? Дух? Тень? Мой разум, прояснившийся после агонии, цепляется за эти обрывки, но не находит им объяснения.

Я тут же поправляю приспущенную на груди сорочку, краснея и пряча глаза, потираю затёкшие кисти.

Ночной гость подхватывает эдельвейс, который отбросил на шёлковые простыни. Цветок в его ладони снова вспыхивает ярким, пульсирующим светом.

— Так кто же ты? — мой голос слаб, это едва слышный шёпот, но в оглушающей тишине комнаты он звучит, как крик.

Мой гость колеблется. На мгновение его лицо, такое неуловимое и прекрасное, искажает тень сомнения.

— Я тот, кто тебя искал, — наконец отвечает он, и мужской голос снова звучит прямо в моей голове, обволакивая теплом. — И тот, кто вернётся за тобой. Обещаю.

Он снова наклоняется ко мне, и я замираю, боясь дышать.

В этот раз огромные руки осторожно, почти благоговейно, вплетают светящийся эдельвейс в прядь моих волос у виска.

Пальцы скользят по моей коже, посылая волны мурашек по всему телу. Я чувствую жар его кожи, его дыхание на своей щеке. Он так близко, что я могу утонуть в его глазах, в этом холодном блеске горного ручья.

На мгновение мне кажется, что он снова меня поцелует, и всё моё существо тянется к нему в отчаянном, безмолвном порыве.