Книга Эдельвейс для орка, страница 96 – Лана Воронецкая

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит на удивление твёрдо.

Я переступаю порог родного дома на рассвете, и мир взрывается радостью.

— Китти! Доченька!

Мать бросается ко мне, заливаясь слезами. Её руки обнимают так крепко, будто она боится, что я исчезну, стоит ей отпустить. Она целует меня в щёки, в лоб, в виски, не в силах остановиться.

— Нашлась! Слава богам, нашлась!

Отец подходит следом. Его лицо осунулось, глаза красные от бессонницы, но когда он смотрит на меня, суровые черты смягчаются. Он обнимает нас обеих, и я чувствую, как его плечи дрожат от сдерживаемых рыданий. Отец никогда не плачет. Но сейчас он на грани.

Они так боялись. Они думали, что потеряли нас с сестрой.

Я хочу утешить их, прижаться сильнее, сказать, что всё будет хорошо. Но мой взгляд скользит выше, за их плечи, и замирает на фигуре, сидящей за столом.

Инквизитор Валериус.

Он наблюдает за этой сценой с отеческой улыбкой, будто добрый дядюшка, радующийся воссоединению семьи. Его руки сложены на столе, поза расслабленная, элегантная. Когда я высвобождаюсь из объятий родителей, он даже легонько аплодирует. Медленно. Три хлопка. Каждый, как удар под дых.

— Какое счастье, — говорит он мягко. — Я так рад за вас. Право, я уже начал терять надежду.

Голос его тёплый, искренний. Родители слышат доброту. А я слышу насмешку.

Мой взгляд падает на стол. На нём лежит стопка листовок. Я вижу своё лицо, лицо Алии и надпись крупными буквами: «ПРОПАЛИ».

Пальцы Валериуса лениво постукивают по краю стопки. Тук. Тук. Тук. Его взгляд на долю секунды становится хищным, когда скользит по моей шее, запястьям, там, где бьётся пульс, где течёт моя магия. Он оценивает меня. Как мясник оценивает тушу.

За окном видны силуэты стражников в чёрных плащах. Они не двигаются. Застыли, как чёрные статуи. Охрана. Вернее, тюремщики.

Родители ничего не видят. Они не понимают.

Для них инквизитор — наш спаситель, благодетель. А я вижу паука в центре паутины.

Родители усаживают меня за стол, наперебой предлагая хлеб, сыр, наливают чай. Их слова смешиваются в жужжащий фон. Я слышу только тиканье часов. Старинные напольные часы в углу. Тик-так. Тик-так. Звук такой громкий, что кажется, будто он разрывает мой череп изнутри.

Валериус смотрит на часы, и его губы изгибаются в довольной улыбке. Он наслаждается каждым ударом маятника. Потом медленно переводит взгляд на меня. Его улыбка не меняется.

Он знает, что я в ловушке. Он знает, что моё время истекает.

— А вот и наша заблудшая овечка, — произносит он, и его голос вплетается в ритм часов, становясь частью пытки. — Как раз к завтраку, дитя. Мы тебя заждались.

Матушка улыбается мне, наливая чай, но её руки дрожат. Струйка заварки расплескивается по краю чашки. Она не замечает.

Инквизитор сидит во главе стола, как хозяин дома. Элегантный, спокойный, излучающий тепло и доброжелательность.

— Где же ты была, милое дитя? — мягко спрашивает он.

Каждое слово инквизитора, словно петля, затягивающаяся на моей шее.

— Я… заблудилась. В лесу. Искала Алию.

Ложь. Но я не могу сказать правду. Не могу рассказать о Завесе, о РейТане, о том, что Алия жива. Иначе он доберётся до неё. До него. До всех. И прежде всего до родителей.

— Как трогательно, — Валериус кивает, потягивая чай. — Сестринская любовь. Прекрасное чувство. — Пауза. Он ставит чашку на блюдце. — Примите мои соболезнования. Мне жаль, что Алии больше нет.