Книга Пленница ледяного замка, страница 107 – Veronika Moon

Но запретный плод манил. И страх перед предстоящим походом, перед встречей с его матерью, смешивался с этим тлеющим внутри огнём, создавая гремучую, невыносимую смесь. К вечеру напряжение достигло такого накала, что она чувствовала, как будто кожа вот-вот лопнет. Она бродила по пустынным коридорам западного крыла, надеясь, что физическая усталость заглушит внутреннюю бурю.

И нашла его там. Вернее, он нашёл её.

Он стоял в нише у огромного арочного окна, за которым бушевала метель, превращая мир в белое, хаотичное месиво. Он смотрел не в окно, а в темноту коридора, прямо на неё, когда она замерла на повороте. Будто ждал.

— Бегство не помогает, — сказал он тихо. Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал приглушённо, почти устало. — Я пробовал.

Она хотела что-то ответить колкостью, защититься, но слова застряли в горле. Она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как вся её ложная бравада тает под этим тяжёлым, понимающим взглядом. Он отошёл от окна. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в тишине пустого крыла. Он остановился так близко, что до неё донеслось тепло его тела и тот самый, сводящий с ума запах.

— Ты вся дрожишь, — констатировал он, не протягивая руки, но его взгляд скользнул по её скрещённым на груди рукам.

— От холода, — солгала она, и голос её дрогнул.

— Ври лучше, — он прошептал, и в его гладах не было насмешки. Была та же самая, знакомая ей по снам, тёмная серьёзность. — Ты дрожишь от того же, от чего дрожу я. От этого безумия между нами.

Он поднял руку. Она замерла, ожидая прикосновения, но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки. Электрический разряд прошёл по её коже.

— Я сказал тебе, что мы уходим через неделю, — продолжил он, его глаза не отпускали её. — Но я не сказал, зачем беру тебя. Не для защиты. Не как козырь. — Он сделал паузу, впитывая её смятение. — Я беру тебя, потому что ты — единственный якорь, который у меня остался в этой реальности. Потому что когда я смотрю на тебя, я помню, за что ещё можно сражаться. Помимо мести.

Его слова были похожи на признание. На самое страшное и честное признание, на которое он был способен. И они разрушили последние её защиты.

— Я… я не знаю, кто я для тебя, — выдохнула она, и это была чистая правда. — Заложница. Ученица. Помеха. Или…

— Или, — он закончил за неё, и его голос стал низким, бархатным, полным обещания и угрозы. Его рука наконец коснулась её щеки. Кожа к коже. Холод его пальцев обжёг её. — Ты — маленькая мятежница, которая вломилась в мою крепость не силой, а упрямством. Которая заставила лед треснуть. Которая сейчас смотрит на меня такими глазами, что я забываю о всякой осторожности.

Он наклонился. Его лоб снова коснулся её лба. Закрыв глаза, они стояли так, дыша в унисон, и мир сузился до этого крошечного пространства между их телами, наполненного дрожью, жаром и невысказанной правдой.

— Скажи нет, — прошептал он, его губы в сантиметре от её. — Скажи, и я уйду. Дам тебе эту неделю. Дам тебе выбор.

Но выбора не было. Он исчез в тот момент, когда она увидела его во сне. Исчез в тот миг, когда поняла, что его боль — это не театр, а такая же рана, как и её страх. Она не сказала нет. Она потянулась к нему. Их губы встретились. И это не был поцелуй невинности или любопытства. Это было падение. Столкновение двух голодных, измученных душ. Его поцелуй был властным, требовательным, но в нём не было грубости, которую она ожидала. Была яростная нежность, как будто он пил из неё жизнь и сам давал свою взамен. Его губы двигались над её губами с такой уверенностью и знанием, что у неё подкосились ноги. Он поймал её, прижал к себе, и его язык коснулся её губ, прося входа. Она открыла рот с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл, заполняя её горячим, влажным привкусом вина и чего-то сугубо мужского, что было только его.