Книга Наши лучшие дни, страница 198 – Клэр Ломбардо

Мэтт сам вызвался доставить Джону из дома тестя и тещи. Уотт долго подлащивался к отцу и своего добился: на Фэйр-Окс отправились все втроем (Уотт, не веря своему счастью, выдохнул с вопросительной интонацией: «Джона поедет с нами в одной машине?»). Увидев в окно, как вся четверка из этой самой машины выходит, Вайолет сомлела. Вот скажи ей кто-нибудь пятнадцать лет назад, что она будет с замиранием сердца, стоять в холле и наблюдать, как ее сын-отказник учит под взглядом Мэтта младших своих законнорожденных и желанных братьев этому дурацкому приветственному жесту – сдвинуть кулачки и живо растопырить пальчики, – как бы Вайолет тогда поступила?

— С Рождеством, – сказала она Джоне.

Джона с прошлого раза, кажется, еще вытянулся. Его присутствие крайне напрягало Вайолет. У родителей с ним видеться – куда ни шло, но у себя принимать? Вроде как она тычет мальчику в глаза (достатком? непозволительной роскошью?). Ну или он ей тычет в глаза: вот этого ты мне недодала, и вот этого, и вон того тоже. И вот Вайолет подле старшего, обделенного сына отчаянно старается абстрагироваться от наличия у себя помощницы по хозяйству и садовника, забыть про долгие часы праздности, что простерты перед ней подобно роскошным коврам и тратятся ею на книжный клуб, на бикрам-йогу да на благотворительные ярмарки. Эти последние – бессмысленны. Любой охотник до самодельного печенья (читай: родитель привилегированного ребенка) запросто профинансирует надуманную нуждишку. Наличные из кармана достанет и отдаст без лишней возни. Конечно, глупо (нет, хуже – чревато) плакать по поводу эмоционального выгорания, когда в материальном смысле жизнь удалась. Если Джоны нет рядом – мысли эти удается унять. При Джоне они так и лезут, он сам будто клин: по одну сторону – вещественные доказательства избыточного благополучия Вайолет, по другую – вакуум, в котором множатся призраки всего недополученного Джоной. Вайолет затошнило.

— Спасибо за приглашение, – выдал Джона.

— Не за что. Голодный?

— Я? Типа того. В смысле, не то чтобы сильно. Потерплю.

— Ужин готов.

Вайолет нарочно так подгадала, чтобы свиные отбивные достать из духовки ровно в тот момент, как послышится шорох шин по гравию. Раньше сядут ужинать – раньше встанут, и можно будет спровадить Джону обратно на Фэйр-Окс под тем предлогом, что мальчики устали, им в постельки пора. Что – она черствая? Бездушная? Все у нее под жестким контролем? Ну да. А потому что, когда Джона переступает порог ее дома, у Вайолет чувство, будто она тонет.

— Мама, можно я сначала спою для Джоны?

Уотт возник на лестничной площадке – и когда успел сбегать за гитарой?

Вайолет сглотнула:

— Конечно, родной. А я пока… то есть мама послушает из кухни, ладно? Маме надо сделать картофельное пюре.

Допустим, восемьдесят процентов произносимого Вайолет отмечено нелепостью. Допустим, она ничуть не похожа на собственную мать, которая лучится теплом и заботой и всегда готова распахнуть объятия, пожалеть, утешить. Что с того?

— Мэтти, я как раз собиралась… То есть, пожалуйста, если тебя не затруднит, не мог бы ты…

Но Мэтт уже и сам, с Эли на руках, направился в гостиную, кивнул Уотту и Джоне – мол, следуйте за мной. Да, муж был категорически против первого визита Джоны. Да, известие о его появлении на предрождественском ужине он встретил мрачным молчанием – но сейчас держится достойно, вон, даже завел разговор с Джоной, и Джона внимает и наклоном головы на миг напомнил Вайолет папу. Вайолет в курсе: мальчик не виноват. Он не просил, чтоб его рожали. Он ничего дурного не сделал, его преступление лишь в том, что он живет на свете. Себе Вайолет может признаться: сам по себе Джона был бы ничего, если бы его присутствие не угрожало раскрытием определенных обстоятельств. Так вещает здравый смысл; но где ему, здравому смыслу, тягаться с неуправляемыми чувствами!