Книга Наши лучшие дни, страница 222 – Клэр Ломбардо

Джона сверкнул на нее глазами – небось, сразу спеси поубавилось – и пошел в наступление:

— Я, конечно, тоже извиняюсь – а вы-то сами кто такая?

— Я миссис Морли, вице-президент Ассоциации родителей, – отчеканила фитнес-леди. (Боже, сколько пафоса! Хотя и любопытства тоже много, и вот оно-то, кажется, пересилило.) – Я правильно поняла: ты доводишься Вайолет сыном?

— Назовите ваше имя, юноша, – потребовала директриса, тоже неслабо заинтригованная. – Удостоверение личности, надеюсь, при вас?

Точно как тот коп, который Джону взял после аварии. У богатеньких вообще на удостоверениях личности бзик.

— Мне пятнадцать лет, – сказал Джона. Шестнадцать стукнет через два дня, тогда-то ему и дадут удостоверение личности. – Мое имя – Джона Бендт. Можете позвонить Мэтту, он подтвердит. Только мне все равно непонятно, почему… Уотт, братишка, что случилось-то?

Уотт отлип мордашкой от Джониной груди, заглянул ему в глаза:

— Где мама?

Типа, Джона в курсе. Он сам не ожидал, что Вайолет не будет. Напрягся, потому что забывчивость – это точно не про Вайолет, тем более когда речь о садовских делах. Спрашивается, где она, что с ней стряслось?

— Мама… она… в пробке застряла, – сказал Джона, а Уотт не сводил с него встревоженных глаз. – Ну да, в пробке. Там авария случилась. Мама ехала, ехала, глядь – на шоссе пробища. Поезд с рельсов сошел, машин помял немерено, а потом как полыхнет…

Директриса издала многозначительное «кхе-кхе».

— Я говорю, поезд загорелся. Но все живы, не бойся. Вайолет – мама твоя – она еще издали увидела, за несколько кварталов. Да не сделаешь ведь ничего. Другие машины стоят – и ей, значит, никак не проехать. Тогда она мне позвонила, сказала: передай Уотту, что я приеду, как только смогу, а если опоздаю к выступлению… – Джона взглянул на секретаршу (чувствовал, что она в большей степени на его стороне, чем директриса) и спросил: – Как вас зовут?

— Мисс Руфь, – отвечала секретарша, будто это нормальное имя для взрослой женщины.

— Так вот, если мама из пробки не выберется, мисс Руфь все выступление снимет на мой телефон, и вечером вы вместе – ты, мама, папа – его посмотрите. Неплохо, правда?

Уотт прошептал что-то неразборчивое и снова ткнулся Джоне в рубашку.

— В чем дело, малыш?

— Я один не могу, – выдохнул Уотт.

— Как это – один? – Джона говорил бодро, хотя и чуял, к чему дело идет. – Я буду за тебя кулаки держать. И все ребята в группе тоже. И… и мисс Руфь.

Мисс Руфь расцвела улыбкой.

— Я не могу петь без мамы. Мама сказала, если я забоюсь, она со мной споет.

— Погоди, погоди. – Джона откашлялся. – А помнишь, что я тебе говорил? Я петь вообще не умею. Это ты у нас певец.

— Ничего я не певец. Всегда мама поет, а я только подпеваю, потому что по одной музыке никто песню не узнает.

Уотт покачал головой. Его, бедняжку, колотила дрожь. Подумаешь, какой стеснительный.

— Тише, успокойся. – Джона шептал ему в темечко, как Вайолет делала. – Все будет хорошо, малыш. Так и быть – спою с тобой.

Когда все закончилось, Джону взяли в кольцо мамаши. От смешения парфюмов кружилась голова, глазам было больно от радуги блестящих латексных костюмов (все эти тетки примчались, что ли, на утренник прямо из фитнес-клуба?).

— Вы двое так трогательно смотрелись вместе. Я понятия не имела, что у Уотта есть старший брат. Ты приемный, да? – прощебетала одна мамаша.