Книга Наши лучшие дни, страница 99 – Клэр Ломбардо

— Кофе хорош. – Грейс оценила деликатность, с какой Бен сменил тему. – Настолько, что я почти готова к разъяснениям, зачем стреляться в терруаре.

Они поговорили о погоде – кто бы знал, что природное явление под названием «туман» до такой степени возбуждает? Грейс допила кофе и поднялась:

— Сколько с меня?

— За счет заведения. Скажу поставщику, что новая арабика стала для тебя культурным шоком.

— Спасибо. И за полотенце тоже. – Грейс вскинула сумочку на плечо, собралась с духом и добавила: – Как-нибудь пересечемся?

— Не исключено.

Грейс думала о Бене всю дорогу домой. И дома тоже – пока мыла свою единственную вилку, чтобы по-человечески поужинать яичницей-болтуньей. Она думала о нем; она думала, к чему это – что она о нем думает.

Сказать, что Грейс росла, наблюдая проявления любви, значило бы не сказать ничего. Любовь в их доме была этакой сущностью, подчас враждебной. По крайней мере каждое утро, спускаясь в кухню, Грейс на эту самую любовь напарывалась – родители миловались над закипающим кофейником. По вечерам от любви тоже было не продохнуть. Папа, к примеру, сидит у себя в кабинете, а мама кричит ему из кухни: «Счастье мое, будь лапочкой, заплати за газ!» А он отвечает: «Еще в понедельник заплатил, малыш, не волнуйся». В нормальных семьях разве так?

С другой стороны, старшие сестры выросли сравнительно адекватными. Каждая может, если надо, предъявить как минимум две истории отношений из прошлого – пусть качество этих отношений под вопросом, зато они имели какую-никакую продолжительность. Венди, пока училась в старших классах, перебрала всех «золотых мальчиков» Ок-Парка. Потом встретила Майлза, да и сейчас затворницей не сидит, судя по тому, сколько пьет и как часто хает вслух ягодицы всех встречных мужчин. У Вайолет есть Мэтт, а до Мэтта был студент-биолог – отец новоявленного племянника Грейс. Лиза со своим Райаном сошлась еще в возрасте Грейс, если не раньше.

Ну а родители? Папа сорок с лишним лет любит маму, а мама ровно столько же времени любит папу. Причем их совместная жизнь – отнюдь не тропа, устланная розами. Мама очень хороша собой – это факт, а не субъективное мнение дочери. Но, на минуточку, она четверых родила, она курить сравнительно недавно бросила, а раньше смолила – что твой паровоз. И в состояние нервно-физического истощения как впала, забеременев Венди, так в нем и пребывала благодаря Грейс чуть ли не до пятидесяти лет. Совокупность факторов привела к обвисанию живота, выраженному рисунку вен на руках и морщинкам вокруг глаз. Странно, что папа этого будто не замечает. У него у самого из-за многолетнего хронического недосыпа веки набухшие, вид сомнамбулический. Но эти обстоятельства ничуть не охлаждают маминого неуместного пыла – например, когда она прямо в кухне массирует папе плечи или, воркуя с ним на крыльце, вдруг чмокнет его в ухо, да еще выдаст при этом что-нибудь вроде: «Вот здесь не домыл тарелку, еще потри» или «Какой же ты красивый, и как же я тебя люблю!». А если метафору их отношений подбирать, если выделить один какой-то жест или фразу, Грейс вот что назвала бы: тот характерный папин взгляд на маму с легко уловимым посылом: «Лучше тебя никого на свете нет».

Агрессивный пофигизм родителей касательно изъянов в их союзе, очевидно, означает одно: что кто-нибудь где-нибудь когда-нибудь полюбит и ее, Грейс.