Книга Голос Кьертании, страница 222 – Яна Летт

Может быть, именно это.

Омилия потянулась к вороту его рубашки под кожаной лётной курткой, коснулась обнажённой кожи – такой тёплой.

— Мил, – прошептал он, отстраняясь от неё через – она чувствовала – немалое внутреннее сопротивление, – ты ведь хотела поговорить со мной, так?

— На самом деле, нет, – шепнула она, вновь сокращая расстояние между ними. – Я обманула тебя, детектив. Возможно, ты не так хорош, как думаешь.

— Возможно, – согласился он, и Омилия ахнула – Унельм рывком посадил её к себе на колени, и их лица оказались друг напротив друга. – Но я рад обманываться. – Теперь уже он приник к её шее, и наступила её очередь часто дышать, и постанывать, и чувствовать, как она, будто вода в парковом фонтане, переливается через край…

— Я люблю тебя, Мил, – шепнул Унельм ей в шею. – Люблю.

— Ты много кому говорил это? – спросила она. Чужая, дешёвая, кокетливая фраза из любовных романов, спрятанных в тайнике за картиной у неё дома, но Омилия вдруг поймала себя на том, что и в самом деле с волнением ждёт ответа.

— Нет, – ответил Ульм, неожиданно серьёзно глядя ей в глаза. – Нет.

Он поцеловал её лоб, щёки, нос – и снова вернулся к губам. Омилия расстегнула его рубашку – одна пуговица отлетела в сторону и долго катилась куда-то, пока не упокоилась в тёмном углу.

— Ты не боишься? – спросил он, и Омилия почувствовала, как его пальцы легко бегут вдоль её позвоночника, обжигая кожу даже сквозь плотную ткань накидки.

— Сними с меня это, – предложила она вместо ответа, и он послушался.

— Кроме того, – добавила она через время, наполненное горячим дыханием и шорохом одежды, падающей в беспорядке на пол и матрас, – это тебе следовало бы бояться, Фокусник. И ты бы боялся, будь ты…

— Осторожнее? Мудрее? Счастье для нас обоих, что это не про меня.

Самой Омилии хотелось казаться такой же смелой, но она рефлекторно отпрянула, когда Унельм, освободив её от рубашки, коснулся белья. В фантазиях, посещавших её уже долго почти каждую ночь, Омилия не раз трепетала вот так – в объятиях человека, имевшего то смутные, неразличимые в полумраке ночных покоев черты, то страшные, но притягательные глаза Эрика Строма, то – с тех самых пор, как она встретила его на балу впервые, – смелый, живой взгляд Ульма.

Но ни один мужчина – потому что все слуги и врачи, допущенные к ней, были, разумеется, женщинами – не касался её вот так; не был настолько близко. И первым, кто коснётся, должен был стать её муж – а значит, чужой, незнакомый.

— Прости, – пробормотал Унельм, отстраняясь. Она увидела крошечные капельки пота, проступившие у него на лбу. – Я… не должен был.

— Нет, нет. – Омилия прильнула к нему, и её затрясло, как от холода. – Я хочу этого. Только… я не знаю, что делать.

Ему одному она могла признаться в этом – и почувствовать, что всё делает верно.

— Ничего из того, чего тебе делать не захочется, – это уж точно. Пожалуйста, не забудь отметить это в суде, когда меня будут судить за оскорбление Кьертании.

Это было вовсе не смешно – но она засмеялась и шлёпнула его по руке.

— Дурак.

— Всегда к твоим услугам.

Они снова сплелись в объятии, но Ульм больше не спешил – некоторое время целовал её шею и плечи, прижимался к ней, грудью к груди, животом к животу, давая привыкнуть к ощущению чужой кожи на собственной.