Книга Голос Кьертании, страница 223 – Яна Летт

Омилия поёрзала на его коленях, устраиваясь удобнее, и вдруг он тихо охнул, притянул её ближе, и она почувствовала его возбуждение – как тогда, в лабиринте… и снова это и испугало, и взволновало её.

Мужество едва не изменило ей – но Омилия снова подумала о незнакомце в своей постели. Быть может, говорящем на вуан-форе. Быть может, безукоризненно вежливом – безукоризненно чужом… Это придало ей решимости.

Отклонившись, она распустила завязки и обнажила грудь – и вновь торопливо прильнула к Унельму, покрываясь мурашками под его взглядом.

Жадным, непривычным, немного пугающим – но ещё и восторженным взглядом. Так смотрят на главные городские гонги верующие, заходящие под своды храмов Мира и Души. Так смотрят дети на салют или закат.

Никогда прежде никто не смотрел так на Омилию.

— Ты красивая, – шептал он. – Красивая, красивая, какая же ты красивая…

Он снова и снова называл её красивой, а ещё желанной и любимой – повторял это на все лады, пока Омилия и в самом деле не почувствовала себя такой.

Её тело – где-то слишком тощее, где-то слишком выпуклое – всегда слишком, слишком, так что приходилось подшивать подкладки или менять фасон, – вдруг стало ровно таким, как надо, будто вошло в давно предназначенный для него паз.

Белые занавеси на окне взметнулись под резким ударом ветра, когда Ульм наконец коснулся её груди – момент, которого она и ждала, и боялась, – и Омилия ахнула, изогнулась в его руках, сама не понимая, чего хочет больше – оттолкнуть его или сильнее прижать к себе.

Луна за окном поднялась выше, и теперь комнату заливало серебристое сияние, в котором всё – и скудная обстановка, и их вещи, лежавшие комом на полу, – приобрело особое, таинственное значение. Пахло цветами, выпавшими на постель из её причёски, и жареным хлебом из свёртка, и слабо – чем-то едким; видимо, не так давно тут мыли пол…

Почему-то избавиться от оставшейся одежды было уже не страшно, будто, обнажившись по пояс, Омилия зашла так далеко, что переживать о дальнейшем уже не имело смысла.

Первые несколько мгновений абсолютной наготы были пугающими – даже немного отрезвляющими: «Что я делаю?» Но почти сразу она почувствовала лёгкость, неожиданную, непривычную лёгкость, будто, обнажив перед Ульмом тело, наконец пересекла границы, что разделяли их.

Нет, больше никому не украсть, не забрать у неё это мгновение, эти поцелуи и дрожь, эту наготу.

Всё это принадлежало только ей и ему.

— Веришь, что это на самом деле? – шепнула она.

Унельм улыбнулся:

— Определённо нет. Подозреваю, что это очередной сон. Но скоро выясним. Обычно я всегда просыпаюсь на самом интересном месте.

Омилия нервно рассмеялась и хотела ответить, но Унельм скользнул губами по её животу вниз, и им стало не до разговоров.

— Точно хочешь этого? – спросил Унельм спустя какое-то время – Омилия затерялась в новых ощущениях и не могла понять, прошло несколько минут или часов.

— А ты сомневаешься? – отозвалась она, хотя дрожала от волнения.

Чего именно она боялась? В тот самый миг – не гнева матери, не возможных последствий, не того, что кто-то узнает…

Только – как любая на её месте – боли.

— Я буду очень, очень осторожен, – прошептал Унельм.

Жизнь во дворце приучила её не доверять никому – но в этот раз Омилия решила поверить.