Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
Уж месяц закачался над крышами изб, когда Свекачиха наконец смилостивилась, отпустила всех молиться да почивать. На Митьку указала пальцем особо: — А ты, паря, с оброчниками на сеновале спи, да смотри у меня — доиграетесь с Мулькой. Ужо шкуру спущу с обоих. За спиной хохотнули, а Митька вздрогнул: откуда бабка узнала про их отношения с Мулькой? Неужто сама девчонка и нажаловалась? Так она ж немая. Значит, кто-то другой сболтнул. Ну а кому что за дело? Разве что Онисиму? Да, похоже, что больше некому! Тот ведь мог, змей, чисто из зависти наябедничать, мог. Хотя и с Мулькой-то в прошлый раз нехорошо вышло — обиделась девка, явно обиделась. Не донесла б про расспросы… Не донесет — немая. Кстати, тоже интересно, где ее носит? Что-то на дворе не видать. Этим же вопросом вдруг озаботилась и Свекачиха. Почесала задумчиво подбородок, зыркнула на всех собравшихся. — Чтой-то я Мульку не вижу. Неужто запропала куда? — Матушка, вели слово молвить, — подала голос какая-то замызганная гусиным пометом оброчница. Бабка милостиво кивнула: — Инда, Катерина, молви. — А Гунявая Мулька, матушка, поутру еще о чем-то шепталась с Федором да все кланялась, видать, отпрашивалась на посад. — Отпрашивалась? Чтой-то Федор мне не сказал? Забыл, наверное. Инда, спрошу опосля — чего этой дщери на посаде делать? Ладно, молитеся да спать! Завтрева разрешаю отдохнуть, в честь праздника. Все радостно поклонились: — Да возблагодарит тебя Господь, матушка! — Ладно, ладно, — довольно оскалилась бабка. — Помните мою доброту! Завалившись вместе с оброчниками на сеновале, Митька не засыпал — думал. Сена было немного, покосы только еще начинались, и не очень-то удобно лежалось — жестко, хотя оброчников сие обстоятельство ничуть не смущало — храпели так, что, казалось, снесет крышу. А вот Митрию не спалось, и не потому вовсе, что жестко. Очень уж хотелось докопаться — с чего б это именно сегодняшним вечером бабка Свекачиха организовала подобную суету? Что суета была организована специально, у Митьки сомнений не было — видел, сопоставлял, размышлял, — не зря ведь прозвали Умником! Зачем, зачем бабке все это? Что хорошего в суете да гаме? Неразбериха, вот что! Никто никого не замечает, все орут, носятся, как заполошные. Спроси кого — видали ли где… ну, хоть того же Федьку Блина? Так точно ответят, что вроде как где-то рядом бегал, да вот отошел куда-то. А, скажем, о содомите Акулине Блудливы Очи никто и не вспомнит — есть он на усадьбе, нет ли? Кому какое дело. Ага! Так, может быть, именно в этом и дело? Если вдруг спросит кто — хоть монастырский контролер-служка, — где в ночь на Ивана Купалу был тот-то и тот-то — никто ведь и не ответит наверняка. Только приблизительно — вроде как был, а может, и не было. Хитра бабка Свекачиха, ой, хитра! Скрывает на всякий случай какое-то дело. Вроде бы и не очень это надо — скрывать: кому тут доносить-то? А может быть, как раз и надо?! Может быть, и есть кому доносить, неужто судебный старец Паисий совсем уж без присмотра сей притон оставил?! Не оставил, тут и гадать нечего. Значит, есть, есть здесь у Паисия верный человечек, как говорится — глаза и уши, только бабка не знает кто и на всякий случай пасется. Паисий умен, доброхота своего Иванке не выдал, что понятно: тот тут ненадолго, выполнит задание и уедет. Уедет… |