Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 360 – Андрей Посняков

Март 1605 г. Путивль

— Какие еще монахи? — Усатый ротмистр угрюмо посмотрел на вестового.

— Не могу знать, господин ротмистр! — вытянулся тот. — Сказано — известить.

— Ну, так извещай, что стоишь? — Усач раздраженно хватанул кулаком по столу, да так, что подпрыгнула яшмовая чернильница, а приведенный для разговора Иван (сам напросился) хмыкнул.

— Осмелюсь доложить, господин ротмистр, люди Дворжецкого поймали трех монасей, у коих нашли подметные грамоты — дескать, Дмитрий-царевич не царевич вовсе, а беглый монах Гришка Отрепьев!

Доложив, вестовой замолк, почтительно наклонив голову. Был он в широких казацких штанах-шароварах и в польском кунтуше, темно-зеленом, с желтой шнуровкою. С пояса свисала до самой земли увесистая турецкая сабля.

— Да-а, — задумчиво протянул ротмистр. — Значит, и Дворжецкий монахов словил? И тоже трех, — он сумрачно взглянул на Ивана. — Которые же из них лазутчики?

— Они, — юноша усмехнулся. — Которых поляк этот поймал… Дворжецкий.

Ротмистр нервно потеребил ус:

— Ага, так я тебе и поверил. Пытать вас троих велю, вот что! А ты что уши развесил? — усач накинулся на вестового. — Все доложил?

— Все.

— Тогда чего стоишь?

Еще раз вытянувшись, вестовой поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь губной избы, где с удобством расположился усатый ротмистр вместе с подчиненными ему воинскими людьми. На стене, прямо над головой ротмистра, висела подзорная труба, выкрашенная черной краской. Наверное, затем, чтобы следить, как выполняют распоряжения подчиненные.

— Хм, интересно, — покачал головой Иван. — Зачем тебе нас пытать, коли ты еще ничего не спрашивал? Может, мы и так тебе все расскажем, безо всяких пыток.

— Ага, — ротмистр недоверчиво хохотнул и махнул рукой. — Давай, рассказывай, коль не шутишь.

— Спрашивай, — улыбнулся пленник.

— Надо говорить: «Спрашивай, господин ротмистр», — наставительно поправил его усач. — У нас тут не шайка какая-нибудь, а истинного царевича Дмитрия войско! Это что? — Он показал юноше лежавшие на столе бумаги — обличающие самозванца грамоты, вытащенные из голенищ Ивановых сапог.

Насколько московский дворянин помнил, грамоты были написаны по-польски и — немного — по-латыни. Латыни ротмистр наверняка не ведал, а вот польский вполне мог знать, да и так мог позвать кого-нибудь прочитать — в войске самозванца хватало поляков.

— Это — важные бумаги, врученные мне самим царевичем Дмитрием, — приосанившись, важно молвил Иван. — Посмотри, там, внизу — его подпись на латинице — «ин ператор Демеустри», что значит — «царевич Димитрий». Мало того, господин ротмистр, что ты схватил преданных царевичу людей — нас, — так еще и посадил под арест, мало того — намеревался пытать! Хорошо хоть меня решил выслушать — иначе б дорого тебе это все обошлось!

— Болтай, болтай… да знай меру.

Было хорошо видно, что слова пленника заставили ротмистра задуматься, на что и рассчитывал Иван. Плохо, когда рубят с плеча, а вот когда начинают думать, тут же появляются и всякого рода сомнения.

— Не веришь мне, поинтересуйся у самого царевича! — нагло заявил пленник. — Можешь даже нас к нему отвести, только не забудь развязать руки: Дмитрий Иоаннович терпеть не может, когда вяжут его верных слуг! Живо разжалует из ротмистров в простые пищальники. Впрочем, может быть, и не разжалует — зла-то ты нам не причинил, по крайней мере пока. А что посадил под замок — так то от неусыпного бдения, качества весьма похвального на воинской службе.