Книга Призрак Мельпомены, страница 122 – Лора Перселл

Я провела рукой по отражателю одного из светильников в рампе. Раньше я не замечала, но оказалось, что он в форме крыла. В оформлении портальной арки тоже присутствовали крылья. Символ Меркурия. Было ли в этом театре хоть что‑нибудь, не связанное с мифами?

— В таком месте несложно сбиться с пути истинного. Можно запросто поверить во что‑нибудь ненастоящее.

— Вот ты – настоящая, – тихо произнес он. – Ты добрая и обладаешь необыкновенным присутствием духа. Знаешь, ты, пожалуй, единственная часть реального мира, которая мне нравится.

Я попыталась отнестись к сказанному как к шутке, но в действительности от этих слов у меня перехватило дыхание. Время вокруг нас остановилось. Я остро чувствовала близость Оскара, и во всем мире словно не осталось никого, кроме нас двоих.

Он медленно взял меня за подбородок и приподнял мое лицо, чтобы смотреть прямо в глаза. Его глаза в свете лампы были шоколадного цвета.

— Ты ведь настоящая, Дженни? Ты не муза? И не растворишься от дуновения ветра?

Я чувствовала его дыхание, сладкое, как сахарный тростник.

— Есть только один способ это узнать.

Я закрыла глаза и подалась вперед. Наши губы встретились.

И все исчезло. Мельпомена, Лилит, Джорджиана с Грегом. Я чувствовала только нежное тепло Оскарова поцелуя.

Это была моя сцена, мое время в свете софитов. И мне не хотелось, чтобы оно заканчивалось.

Летом в Лондоне всегда пыльно, но в тот год на город словно обрушилась песчаная буря. Несчастные лошади с трудом брели, таща за собой кебы и омнибусы, будто на живодерню. Солнце в середине июня припекало нещадно, усиливая вонь навозных куч. Роились мухи. Казалось, даже каменные львы на Трафальгарской площади тяжело вздыхают и ждут, высунув языки, хоть капли дождя.

В театре, напротив, сохранялась блаженная прохлада. Каждое утро я входила в здание и некоторое время привыкала к темноте. Мне начинал нравиться запах воска и пыли. Внезапно «Меркурий» превратился в оазис.

Я все исправила.

Всякое предчувствие угрозы развеялось, словно черная туча на ветру. Новые костюмы и декорации начинали приобретать законченный вид, а я впала в состояние влюбленности. Но это произошло еще до того, как вернулись актеры и приступили к репетициям. Через несколько дней я поняла, что если восстановить гримерную и выдворить из театра Мельпомену мне удалось, то исцелить Лилит я не в силах. Наоборот, я боялась, что сделала ей только хуже.

Она сидела, как бывало нередко, и смотрела на себя в отражении зеркал на туалетном столике. Получалось четыре Лилит: по одной в каждом зеркале и одна настоящая прямо передо мной, хотя как раз ее настоящую я и не видела. Чего‑то стало недоставать. «Всё, догорай, огарок!» Да, верно сказано в том монологе Макбета. Лилит превратилась в ходячую тень.

В ее руке был зажат бутафорский кинжал Джульетты. Второй ладонью она беспрерывно надавливала на острие, утапливая лезвие в ручку и снова давая ему выйти обратно.

— Он тебе пока не нужен. Его место в бутафорской.

— Он мне нужен.

Пружинка, разжимаясь, поскрипывала.

— Для чего? Продырявить себе ладонь? Свести меня с ума?

Лилит позволила лезвию вернуться в исходное положение. Потом она наклонила голову набок.

— Послушай.

Я прислушалась. До меня доносился обычный закулисный шум, предшествующий скорому началу спектакля: тихие разговоры, звук закрывающихся дверей и далекий скрип шкивов.