Книга Последний шторм войны, страница 31 – Александр Тамоников

За колючей проволокой, провисшей под тяжестью инея, маячили фигуры в серо-зеленых шинелях. Немецкие офицеры — некогда подтянутые, с холодными глазами и военной выправкой — теперь стояли, ссутулившись, обернувшись в то, что осталось от их мундиров. Некоторые кутались в одеяла, другие — в плащи с оторванными петлицами. Их лица были землистыми, небритыми, а взгляды пустыми.

Бараки, сколоченные наспех из почерневших досок, напоминали скорее скотные сараи, чем жилье для людей. Крыши кое-где провалились, стены были со щелями, сквозь которые гулял ветер. Возле одного из бараков валялись пустые консервные банки с американскими маркировками — видимо, трофейные запасы, доставшиеся от союзников. Рядом — окурок, растоптанный в грязи, обрывок газеты с портретом Гитлера, теперь использованный как обертка для чего-то.

Из барака донесся кашель — глухой, надрывный. Коган хорошо помнил, как он тогда толкнул дверь, и перед ним открылась картина, от которой на мгновение свело скулы: нары в три яруса, на них — тела, завернутые в шинели, одеяла, газеты. Некоторые лежали неподвижно, другие сидели, уставившись в стену. В углу, на полу, сидел пожилой полковник вермахта, сжимая в руках потрепанную книгу — видимо, единственное, что ему удалось сохранить. Он поднял глаза, и в них не было ни страха, ни ненависти — только глубокая усталость.

— Здесь есть больные? — спросил по-немецки представитель штаба фронта, но ему не ответили. Ответ был очевиден.

Напротив, у забора, стояла группа пленных — еще молодые офицеры, пытавшиеся сохранить в своих рядах подобие дисциплины. Они курили, передавая единственную самокрутку по кругу, и смотрели на прибывших с тем осторожным любопытством, с каким дикие звери наблюдают за охотниками. Один из них, блондин с перевязанной головой, что-то шепнул другому, и тот усмехнулся — коротко, беззвучно. Контрразведчики обменялись взглядами. Они знали, что среди этих людей могли быть и те, кто отдавал приказы расстреливать жителей деревень, кто допрашивал партизан в гестапо, кто верил в тысячелетний рейх до самого конца. Но сейчас перед ними были просто люди — изможденные, побежденные, ждущие своей участи.

Сейчас многое изменилось. И условия содержания стали комфортными, и фронт отодвинулся далеко за пределы границ Советского Союза. Красная Армия стояла уже у ворот Берлина. А здесь, под Москвой, уже начиналась весна. Где-то трава пробивалась сквозь грязь, и где-то вдали, за лесом, слышался гул — то ли приближающихся грузовиков с новыми партиями пленных, то ли первых поездов, везущих людей домой. Война кончалась, это чувствовалось во всем, казалось, что даже в пении птиц. Но для тех, кто был за этой проволокой, она еще длилась — в каждом вздохе, в каждом воспоминании, в каждом взгляде, устремленном на восток, откуда пришли их победители.

Изображать группу офицеров, которая приехала оценивать условия содержания немецких военнопленных, было просто. Немцы понятия не имели, нормальная это ситуация или из ряда вон выходящая. На группу офицеров смотрели настороженно, отводя глаза, когда кто-то пристально смотрел на пленных. Рядом с Маркиным все время держался Буторин. Шелестов, Коган и еще три офицера из охраны лагеря активно все осматривали, обсуждали. Группа обошла жилые помещения, санитарные, а затем и столовый блок. На территории особенно задерживаться не стали. Здесь все было просто и в пределах установленных требований.