Книга Опасная встреча, страница 61 – Эрнст Юнгер

Третья личность Гольдхаммера, а именно сентиментальная, вероятно, объясняет, почему Герхард выбрал секундантом именно его. Ротмистр относился к тем немногим, кого Герхард действительно заметил и помнил не только по званию и имени. Гольдхаммер тоже сразу проникся к юноше симпатией – наверно, почуял что-то родное: чувство, что не принадлежишь обществу, хотя состоишь его членом. Одного считали неполноценным умственно, другого – нравственно, но обоих терпели. Они открыли друг друга, почти как двое праздношатающихся гуляк, и их часто видели вместе, хоть разговаривали они немного.

Герхард чувствовал хорошее отношение к себе друга – хотя именовать его так он не осмеливался. Потому и назвал Моклеру имя Гольдхаммера. Однако более неудачного выбора, чем ротмистр, юноша сделать не мог.

Генрих не первый раз осторожно открывал дверь; ротмистр спал сегодня еще дольше обычного, на службу он последние несколько дней вообще не ходил.

Пожалуй, «сон» не совсем точное слово; скорее постоянно прерываемая дремота. Уже просыпаясь, Гольдхаммер испытывал потребность в коньяке; бутылка, к которой он прикладывался и днем, стояла возле кровати на ночном столике. Почту хозяин часто не открывал по нескольку дней, зато листал книги и газеты, бросая их затем на пол. Бывало, садился за пианино и играл марши или такое, что Генриху совсем не нравилось, а иногда и вовсе какофонию, будто на клавиши сыпался град.

Генриха огорчал растущий беспорядок. Хозяин жил скорее как студент или цыган, не как солдат. Ординарцы, которых посылали за атташе, возвращались, разводя руками. Дела обстояли скверно; все это наверняка кончится плохо, но как именно – верная душа не могла себе представить. Для Генриха ротмистр обладал некой неприкосновенностью. Он носил титул барона, и хоть на йоту лишать его подобающего почтения слуге не пристало. Генрих любил ротмистра. Он скакал с ним под Марс-ла-Тур, прикрывая слева. Оба носили Железный крест, Генрих – на ленте, ротмистр – на груди.

Теперь хозяин хворал, и Генрих страдал вместе с ним, как будто хворал сам – неопределенная и труднообъяснимая мука, как бывает при многих болезнях. Кто же знал причину? Генрих не говорил «Господин пьет», но «Ему неможется», а отсылая ординарцев, не «Он в постели», а «У него дела в городе».

Когда Генрих вошел и доложил о визите, Гольдхаммер аж подскочил. Ему и так уже мешал разговор.

— Там незнакомый офицер непременно хочет поговорить с господином ротмистром.

— Пошли его к черту и оставь меня в покое!

— Он флотский, говорит, ему необходимо обсудить дело чести. Говорит, срочно, его послал господин цум Буше. Он ждет в прихожей.

«Дело чести» – даже в запущенном состоянии, в каком находился Гольдхаммер, это подействовало так, будто его схватили за портупею. Имя друга доделало остальное. Правда, при чем тут Герхард, для ротмистра оставалось загадкой. Может, нужен только совет – в любом случае юношу он не разочарует. Гольдхаммер встал:

— Хайнц, раздвинь гардины и проводи господина в салон. Скажи, я прошу минуту терпения.

Гольдхаммер схватился за бутылку коньяка, но поставил ее обратно. «Вообще хорошо бы побриться – ладно, сошлюсь на болезнь. По крайней мере выйду в форме».

Он надел тужурку, брюки, сапоги и прошел в салон, где его ждал Моклер, который меж тем, хоть уже несколько лет был в отставке, сменил охотничью куртку на форму. Здороваясь с офицером, Гольдхаммер вспомнил, что знает его, как-то раз даже сидел рядом с ним за столом в «Крийоне»^[72]. Это сократило церемонию представления. Моклер тут же перешел к делу, действительно неотложному и не терпящему ни малейшего промедления.