Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 107 – Алёна Моденская

— Мог, — согласился Новиков. — Теперь склад. Я сам тогда встретил его на площади. Видел и до пожара, и после. Он якобы помогал тушить.

— И под эту сурдинку мог спереть то, что там прятал. — Игнатьев помолчал. — Хлипко всё это.

— К тому же, мы так и не выяснили, что там за новый ухажёр появился у Ткач, — напомнил Новиков. — Может, всё дело в нём.

— Может, и в нём, — медленно произнёс Игнатьев. — И он так филигранно подставляет эту семейку в компании с Лёней.

— Если это резидент, — понизил голос Новиков. — То всё возможно.

— Возможно, — эхом отозвался Игнатьев, глядя в одну точку. — Но тогда это должен быть кто-то, кто постоянно на виду. Совсем рядом, но так, что мы его не замечаем.

— Настолько вне подозрений, что никогда не поверишь, — подхватил Новиков.

Оба замолчали. Кто же этот краеугольный камень всей истории? Который совсем не видно, ведь он серый и очень похож на все остальные. Однако на нём всё и держится. Вынешь — и стена рухнет. Причём на того, кто вынул. Надо успеть отпрыгнуть.

Успеть отпрыгнуть.

Успеть.

Новиков вернулся домой совершено вымотанным. Вроде бы обыск прошёл куда как успешно — и новые шифровки достали, и банку с богатством выловили. Но в то же время результат привычно почти нулевой.

Ну, банка. Гера и Эмма Кравчук клялись, что в глаза её не видели, даже если она принадлежала их мужу и отцу. Который, к слову, по их же заверениям, в новой квартире ни разу так и не побывал. Отпечатки все или смыты, или затёрты.

Эмма играла дурочку, Лёня — дурачка. Этакая развесёлая парочка, хранившая шпионские шифровки в туалете.

На замечание Игнатьева о том, что им за это могла светить высшая мера, Эмма только растянулась в привычной глупейшей улыбке и захлопала ресничками. Лёня же побледнел, сцепил руки, но так и продолжал упорствовать — настаивал на том, что ничего не знал, не видел, не в курсе.

— Ужинать будешь? — спросил Антон, когда Новиков помыл руки и переоделся.

— Давай, — вздохнул Новиков, проходя в кухню.

Антон приготовил плов с перловкой, овощами и тушёнкой. Поедая замечательную кашу с мясом, Новиков вдруг подумал о том, что уже только из-за прекрасной еды Союз стоило сохранить. С другой стороны, вдруг Союз бы не распался, а еда всё равно стала бы хуже. Как тушёнка, которую теперь вываливаешь из банки, и от одного вида появляется ощущение, что её один раз уже съели. А может, даже два.

Антон жевал молча, глядя в сторону.

— Ты чего это? — сподобился поинтересоваться Новиков. — Что-то на работе?

— На работе всё нормально, — сухо отозвался Антон и продолжил работать челюстями, глядя в тарелку.

— А что? Поссорился с кем-то?

Антон мрачно молчал. И тут до Новикова наконец дошло. Н-да, туговато он стал иногда соображать. Если так пойдёт и дальше, выходить ему на пенсию. Что, в общем, тоже по-своему неплохо.

— Из-за Эммы? — коротко спросил Новиков.

— Ты серьёзно думаешь, что это она убила отца? — выпалил наконец Антон. — Или ту тётку, завмагшу?

Новиков только пожал плечами, выбирая слова.

— Да она отца обожала!

— В прошлый раз ты сказал, что он их третировал, — напомнил Новиков. — Даже бил.

Антон, казалось, уже хотел сказать ещё что-то, но притормозил. От эмоций у него, похоже, логика напрочь отключилась.

— Она его всё равно любила, — чуть сбавил обороты Антон. — Даже плакала.