Книга Ретрит, страница 2 – Елена Владимировна Добрынина

И ведь не обозвала даже, но почему же так обидно?

— Мари-костюмер, а не прачка. Ясно? — Отрезала Наталья, вступившись за подругу.

Гримёр — это вам не швея, которую в театре принято называть костюмером. Гримёр, если ему надерзить, может сделать такой макияж, что мало не покажется. А потому Полин промолчала, не желая связываться с Натальей. Ей ещё вечером на сцену выходить. Прима фыркнула, кинула на костюмершу презрительный взгляд и исчезла из комнаты, громко хлопнув старой, фанерной дверью.

Мари поёжилась.

— Ну, зачем ты так, Наташ?

— Ха! Ещё спрашиваешь⁈ — Наталья прильнула к зеркалу и, прищурившись, принялась поправлять стрелки-чёрные, жирные, вразлёт, но очень ей идущие. — Да потому, дорогая Мари, что, раз не можешь ты сама защититься от всяких там прош… профурсеток, то должен же хоть кто-то поставить её на место?

— Она — прима! — Обречённо сказала Маша, старательно распаривая рюши на платье к вечернему выступлению.

— Это не мешает ей быть, сама знаешь кем. — Наталья послюнявила карандаш и дорисовала стрелку. — А тебе давно пора научиться быть чуть смелее и отстаивать своё счастье. Зубами его выгрызать! Сейчас время такое, Мари, что за мужика надо бороться! А ты Геру отдаёшь без боя.

Девушка лишь вздохнула тяжело, слушая эту отповедь.

— Хотя, если честно, — добавила гримёрша и повернулась к Машке. — Гера-то ещё «счастье». И, может, даже хорошо, что он наконец от тебя отстанет. А то так бы и ходила всю жизнь за ним тенью.

Маша чуть слышно всхлипнула. И чтобы хоть как-то замаскировать этот свой то ли вздох, то ли всхлип по утраченному женскому счастью, она нарочито громко громыхнула утюгом, обрушив его на тяжёлую парчу, из которой было пошито платье.

— Ты не понимаешь, Наташ! Все гении, все великие люди творили, благодаря своим неприметным половинкам. Вспомни Софью Андреевну Толстую! Она же, как секретарь, переписывала рукописи Льва Николаевича по множеству раз. А Вера Николаевна Муромцева, жена Бунина? Все великие были обязаны своим половинкам тем, что могли отринуть быт и творить.

— Ну, ты замахнулась, подруга! Сравнила тоже! — Ошарашенно уставилась на Мари гримёрша. — Где Толстой и где наш Герман?

В коридоре послышался визг, истеричный ор, и Маша с Натальей высунулись из своих покоев разузнать, что же там происходит.

— Она специально, специально! — Вопила Полин, картинно рыдая.

В тусклом освещении было сложно понять, в чём дело. Маша, подталкиваемая Натальей, вывалилась в коридор.

— Что ты орёшь, Полина? — Спросила гримёрша.

— Вот, видишь, что Машка наделала? — Визжала новоявленная прима.

— Что? Здесь? Происходит? — Громогласно завопил режиссёр Иван Денисович, возникнув в тёмном коридоре внезапно.

Он чертыхнулся, споткнувшись о швабру, небрежно брошенную уборщицей Клавой. Зазвенели, падая ведра, и Денисович, полетев на пол за ними вслед и матерясь не хуже портового грузчика, обложил четырёхэтажным всех служащих театра.

Любопытные зеваки попрятались за двери. Машка же, будучи сердобольной, бросилась к режиссёру, помогая тому встать.

— Вот, это она, она всё испортила! — Визжала Полин, тыча изящной ручкой в Мари. — Платье для второго акта мне порвала. Она последняя его трогала. Как теперь быть, Иван Денисович?

Режиссёр посмотрел на Машку снизу-вверх и, игнорируя её протянутую руку, поднялся с пола самостоятельно.