Онлайн книга «Эмма Дженкинс»
|
Тот смотрел на меня внимательно, но как-то странно, исподлобья, и губы его подрагивали, словно он еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Одна радость: на прижимающуюся к его плечу девицу он, кажется, не обращал особого внимания. — Браво! – загудели вокруг. – Молодец, малявка, бойкая. Ну, Джонсон, чем сестре ответишь? Эверт неохотно взял протянутый ему инструмент, провел по струнам, подкрутил пару колков. Посидел, задумчиво перебирая тугие серебристые жилы, и негромко, без вступления, мерным речитативом, словно обращаясь к близкому другу, начал: Мне уныние вряд ли знакомо, Хоть устал я считать потери. Не беда, что закрыты двери, Для того, кто не ведал дома. Не зову тебя в путь за околицу. Не имею такого права. Если радость горчит отравой, То и счастье слезами кончится. Все притихли. Эверт пел легко, все громче и громче, без кривляний или надрыва. Перебор лился из-под его пальцев, смешиваясь со словами, и спокойный его голос тревожил что-то глубоко внутри, словно и там была натянута тонкая невидимая струна. – Ничего, что разодрано в клочья Снова сердце… Сращу да склею. Все отдал бы я, что имею, Но к чему тебе доля волчья? Жребий брошен, счета оплачены. Бесприютна дорога стылая. Так живи за двоих, любимая, Мне иное судьбой назначено. Голос становился глуше. А на лице Эверта появилась улыбка. И от нее, от этой тихой музыки, и от бесконечной горечи слов к горлу подступал комок, и хотелось выть от какой-то высшей несправедливости. Пару мгновений все так и сидели в тишине, словно и не заметили, что музыка кончилась. И прежде чем кто-то успел что-нибудь сказать, раздались новые аккорды, на сей раз громко и нахраписто. — Ну что, погрустили, и хватит, – Диксон тряхнул головой, сразу перевоплощаясь в разбитного рубаху-парня. У красотки Мэри шелковое платье. У красотки Мэри шелковое платье. Зал загудел: эту развеселую песню из популярного водевиля знали почти все. Разогретая публика принялась подпевать, а кое-кто даже попытался пуститься в пляс. У красотки Мэри кружевной корсет. Только жаль, что Мэри говорит мне «нет»! Пока звучал гитарный проигрыш, Эверт наклонился к одной из девушек за нашим столом и о чем-то спросил на ушко. В ответ девица так громко крикнула «Ада!», что все стало ясно. У милашки Ады сахарные ножки. У милашки Ады сахарные ножки. У милашки Ады бровки будто смоль. Очень жаль, что Ада говорит «уволь». Диксон игриво подмигнул Аде, та зарделась, а он уже обращался к ее соседке. А у крошки Салли золотые кудри, А у крошки Салли золотые кудри. А у крошки Салли нежная душа. Но и с ней мне тоже не светит ни шиша. Игра стала ясна. Каждая девушка за столом – я, «сестрица», понятно, не в счет – по очереди называла свое имя и получала в свою честь разухабистый куплет, конец которого сопровождался взрывами хохота. У малышки Рози тоненькая талия, У малышки Рози тоненькая талия, У малышки Рози щечки как рассвет. Рози, кстати, тоже говорит мне «нет». Последней свое имя назвала девица, весь вечер жмущаяся к новоиспеченному артисту. У красотки Пэгги губы ярче клюквы, У красотки Пэгги… «Вместо носа брюква», – подсказала я громко. Эта Пэгги мне совершенно не нравилась. На лице Диксона, который не мог не слышать моего комментария, расцвела шальная улыбка. |