Книга Слепая истинность. Невозможно простить, страница 51 – Кристина Юраш

Я знаю, что сейчас ее трясет. Я это чувствую. Но разве мог я мечтать, чувствовать, как она прижимается ко мне? Это шок, паника, ужас.

Я знал, что они пройдут. Сейчас она не осознает своих поступков. Она послушна своей вине.

И пока она стояла рядом, сжимая мою ладонь в своих дрожащих пальцах, я понял: я готов был ослепнуть снова. Лишь бы она не отпускала.

Она держала мою ладонь. Я чувствовал, как её пальцы теплеют. На секунду мне показалось, что она останется. Что тьма больше не страшна, пока мы вместе. Но потом я услышал, как сбивается её дыхание. Как учащается стук сердца. Она испугалась собственной смелости.

И отпустила.

Я услышал, как удаляются ее шаги. Звук удалялся: вот он у двери, вот уже в коридоре. Я хотел крикнуть, попросить остаться, но горло сжало спазмом гордости.

И мир померк окончательно.

Коридор казался бесконечным туннелем, выложенным черным мрамором.

Каждый мой шаг отдавался гулким эхом, словно я шла не по полу, а по пустой бочке. Воздух здесь был тяжелым. Или просто мне было тяжело дышать.

Я зажала ладонь в кулаке, чувствуя, как острые грани материнского амулета впиваются в кожу. Он был холодным. Подозрительно холодным для камня, который только что совершил ужасное.

Казалось, он высасывает тепло из моей ладони, заменяя его ледяной пустотой.

Что я наделала?

Я ведь думала, что он просто отбросит его… Или еще как-нибудь приведет в чувство.

Но таких последствий я не ожидала.

Мысль пульсировала в висках синхронно с ударами сердца. Я ослепила его. Не просто ранила — стерла ему мир. И он… он прикрыл меня. Солгал врачу. Спас от виселицы ту, что превратила его в инвалида.

Желудок свело спазмом. Меня согнуло пополам прямо на лестничном пролете. Я оперлась рукой о холодные перила, чувствуя, как подступает тошнота. Горло обожгло. Я не могла оставаться здесь. Не могла просто сидеть сложа руки.

Я выпрямилась, вытирая ладонь о бархат платья. На ткани осталось темное пятно. Кровь? Или просто тень?

Я соображала туго.

— Карету, — мой голос прозвучал хрипло, словно я проглотила горсть битого стекла, расцарапав себе горло в кровь.

Я спустилась в холл, где замерли слуги. Они смотрели на меня с тем же выражением, с каким смотрят на пожар.

— Мне нужна карета! Немедленно!

Дворецкий — не Эдгар, местный, лантериевский — сделал шаг вперед. Его лицо было бледным, но маска невозмутимости еще держалась.

— Мадам, — он поднялся ко мне по лестнице. Служанка тут же подала ему плащ. Теперь он протягивал плащ мне. Ткань была тяжелой, теплой. — Сейчас подадут карету. Может, вы наденете плащ? На улице ветер…

Я даже не посмотрела на ткань. Мне было все равно. Холод снаружи ничто по сравнению с тем льдом, что застыл у меня в груди.

— Нет, — я отмахнулась, словно отгоняла назойливую муху. От всего лишнего. От заботы, от тепла, от лишних движений.

— Позаботьтесь пока о нем, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Он… ему нужна помощь.

Дворецкий замер. В его глазах мелькнуло понимание. И даже уважение. Хотя я его не заслужила.

— Карета для мадам! — распорядился он, и его голос прорвал оцепенение слуг.

Я выдохнула. Воздух вышел рваным клочком, словно я поперхнулась им.

Я не могла просто сидеть сложа руки. Я должна ехать к маме. Только она знала, что это за камень. Только она знала, как обратить вспять то, что я натворила.