Книга Из небытия, страница 102 – Анастасия Шадрина

На стене напротив висел портрет молодой девушки. Длинные белокурые волосы мягкими волнами спадали на плечи, а добрые светло-голубые глаза смотрели с холста с такой теплотой, что казалось: ещё немного, и она оживёт, выйдет навстречу из рамки, наполнит покои смехом и светом.

— Комната закрыта больше девяти лет, – сказал Хестер, глядя вокруг.

Ирис молча осматривалась, делая осторожные шаги по скрипучему полу. Помещение было безмолвным свидетелем чего-то давнего, нерассказанного, того, что должно было кануть в Лету, но не пожелало уйти. Ирис невольно обернулась к Хестеру, но он молчал, стоя у двери. Прошлое вновь напомнило о себе.

— А… чья это была комната? – осторожно спросила Ирис.

Хестер не сразу ответил. Он опустил взгляд, и на лице его промелькнуло что-то едва уловимое. Взгляд его потемнел, как небо перед грозой.

— Это была наша с женой спальня. Её звали Элейн, – он подошёл к портрету и кинул на него тяжёлый взгляд.

Ирис ощутила, как внутри всё болезненно сжалось. Тепло на щеках сменилось покалыванием стыда. Она не хотела вторгаться. Не хотела тревожить чужое горе, которое, как бы тщательно ни скрывалось, всё ещё жило в этих стенах и в нём самом.

— Простите… – прошептала она, медленно подойдя ближе. – Я не должна была спрашивать. Это… не моё дело.

Она опустила глаза, позволяя тишине на мгновение снова овладеть пространством. Где-то в воздухе зародилась странная близость, как хрупкая ниточка доверия, едва возникшая между ними.

— Всё в порядке, – наконец тихо произнёс Хестер. Его голос был ровным, почти отстранённым.

Он подошёл к окну и остановился перед ним, заложив руки за спину.

— Элейн была… не совсем в здравом уме, – начал он медленно. – Раньше это называли «туманом разума». Она могла смеяться и петь, а спустя какое-то время – рвать себе волосы в бреду, крича о вещах, которых никто не понимал. Но, несмотря на это… она была самой доброй женщиной, кого я знал. Светлой и непостижимо ласковой, – его голос дрогнул. – Райнард очень привязался к ней. Они ладили так, как, признаться, даже я не всегда умел. И он… он был там той ночью, – Хестер повернулся к Ирис, в его глазах плескалась давняя, неисцеленная боль. – Она повесилась. На вязе во дворе. В самую темную ночь месяца. Стражники нашли её под утро в белой ночной сорочке, босую… Видимо, она уже больше не могла жить с тем, что воспаляло её разум, – лорд на мгновение умолк. – После неё я больше никого не искал. Зачем, если свет, однажды погасший, уже не возвращается?

Ирис чувствовала, как горло перехватывает от сдавленного комка сострадания. Подойдя ближе, она подняла руку – нерешительно, осторожно. Её ладонь легла на предплечье Хестера. Он не отстранился.

— Мне кажется… – произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – свет никогда не уходит окончательно. Иногда он просто прячется, чтобы потом… зажечься в другом месте.

Хестер посмотрел на неё. Его взгляд был внимательный, он пытался понять, насколько искренни были эти слова, и есть ли в них хоть крупица веры.

* * *

Раннее утро принесло с собой густую, давящую пасмурность. Серое небо нависло низко над замком Аргенштайн, и влажный ветер с Великого Моря тяжело катился по зубчатым стенам и башням, наполняя воздух солоноватой прохладой. Эйдан сидел в кресле у ложа монарха, напряжённый и немного уставший. На нём был тёмный камзол – плотный, из добротного бархата, с тонкими серебряными нитями. Камзол сидел на нём безупречно, подчёркивая высокий рост и точёные плечи. Воротник был расстёгнут, под ним виднелась простая белая сорочка. Уже несколько часов он боролся – не с болезнью, нет, – с самой эссенцией. Она упорно отказывалась слушаться из-за особенностей организма Вильгельма. Ткани королевского тела, словно пропитанные железом и упрямой волей, не впускали её. Эссенция извивалась, как дикая зверюшка в капкане, шипела под его мысленным нажимом, пыталась расползтись, но он держал её. Держал, пока она, наконец, не дрогнула. Маленькими дозами, почти неощутимо, эссенция начала впитываться. Вильгельм лежал на широком ложе, бледный, как утренний туман, глаза его были открыты. Он не говорил, да и не мог говорить, слишком много сил уходило на то, чтобы просто дышать. Стража у стен стояла без движения, точно каменные статуи.