Книга Шесть соток волшебства, страница 75 – Юлия Стешенко

— Нет, алкидная не годится. Ее потом зубами не отгрызешь. А еще что-то красное красящееся имеется?

Инга честно порылась в памяти.

— Губная помада ланкомовская. Спиртовой маркер. Томатная паста.

— Отлично. Доставай пасту. Я этому соплежую покажу, что такое настоящие ужасы бытия.

Провернув ключ в двери гаража, Вадик прислонился спиной к стене. Звезды на черном небе покачивались, словно на волнах, и так же мягко, ласково покачивалась земля — словно мать, убаюкивающая дитя. На душе было тихо и пусто той пронзительно-счастливой пустотой, которую буддисты опрометчиво называют «дзен». Какой там нахрен дзен! Чекушечка в одно жало и поверху крепленой «Балтикой» полирнуть — вот где блаженство! Алкоголь, всасываясь в кровь, растворял наросшую за день корку тревог и переживаний, утишивал обиды и дарил нежную, светлую радость. Золотая лодка полумесяца покачивалась на черных волнах ночи, и Вадик, мечтательно улыбнувшись, помахал ей рукой. Сейчас он ощущал единение со вселенной — с луной, со звездами, с кружащейся в бескрайних безднах космоса планетой. Как мала и ничтожна человеческая жизнь! Как могуч и прекрасен сам человек, способный вместить в себе весь мир!

Человек… Человек — это звучит гордо!

Тяжело качнув головой в полном согласии с горьковской максимой, Вадик с некоторым усилием отлепился от стены — и застыл, оторопело разинув рот.

За гаражом, на самой границе света и тени, стоял Славка Белобоков. Та самая косуха, в которой его похоронили. Те самые перчатки и те самые джинсы дурацкие, с заклепками вдоль карманов. Славка Белобоков, весельчак, заводила и безбашенный гонщик, влетевший этой весной под «Газель». Вадик приходил на похороны. И даже оставил фуфырик на свежей могиле, воткнул маленькую бутылочку в рыхлую влажную глину.

Славка сделал шаг вперед. Подрагивающий свет тусклой лампочки выхватил равнодушное бледное лицо. Поперек лба к виску тянулась широкая кровавая полоса.

— Ч-чур меня, — прыгающими губами выдавил Вадик. — Нет тебя. Ты в м-могиле. Чур меня.

И сильно, с подвывертом ущипнул себя за бедро, позорно вскрикнув от боли.

Славка не исчез.

Огромный, темный, чудовищно, непоправимо материальный, он медленно выходил из тьмы. Теперь Вадик видел кровь, красными каплями закипевшую на куртке, слипшиеся, спекшиеся у виска волосы.

— Тебя нет! — в безнадежном, отчаянном протесте выкрикнул Вадик. — Это все водка, у меня белочка, тебя нет!

— Уже нет, — разлепил синюшные губы Славка. Голос у него был глухим и гулким, словно из бочки. — Меня нет. И тебя скоро не будет.

— Нет! Я не пойду с тобой! Сгинь, пропади, отче наш, иже еси на небеси, — скороговоркой забормотал Вадик и тут же сбился. Дальше первой строчки он молитву не помнил. А бабка ведь учила! Учила бабка! Всегда говорила: «Слушай, запоминай, «Отче наш» — первая молитва, она и поможет, и сохранит». А Вадик не слушал. И вот! Вот что теперь! — Отче наш, иже еси на небеси. Отче наш, иже еси на небеси. Отче наш, иже еси на небеси, — раз за разом повторял Вадик, словно надеялся компенсировать качество количеством.

— Не молись. Бог пьяниц не слушает, — растянул мертвые губы в ухмылке Славка. — Не нужна тебе жизнь? На водку ее тратишь? Сам смерть приближаешь? Ну вот, услышали на том свете твое желание. Исполнили, — Славка протянул темную, перепачканную в земле руку. — Пойдем со мной.