Книга Против течения: вторая жизнь Ирены, страница 31 – Юлия Стешенко

— Хм… — внезапно посерьезнел Сокольский. — Честно говоря, с этой стороны я вопрос не рассматривал. Значит, вы полагаете, что женщины будут охотнее обращаться к детективу женского пола?

— Да. Именно так я и полагаю.

— И запасной вариант, позволяющий вам без особых потерь вернуться к привычной жизни, имеется.

— Да. Конечно, я потеряю вложения — но это осознанный риск.

Сокольский нахмурился, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Ирена, взяв чашку, мелким глотками пила еле теплый кофе, терпеливо дожидаясь вердикта. Высокие часы в углу мерно тикали, прищелкивая секундной стрелкой деления циферблата. Когда стрелка завершила шестой круг, Сокольский наконец-то отмер. Тряхнув головой, он неуверенно улыбнулся и кивнул.

— Вы меня убедили. Я подпишу документы.

Богуся Ирена узнала сразу. Казалось бы — столько лет прошло. Муж облысел, расплылся, роскошная шевелюра поредела, словно объеденная молью енотовая шуба. Она должна была помнить именно такого Богуся — грузного, одышливого, неповоротливого. Но всего один взгляд из пролетки — и она узнала. Рост, фигура, разворот плеч. Черные кудри, с которыми не мог справиться ни один бриолин. Когда-то Ирена любила наматывать их на пальцы, словно кольца. Скобка темных усов над яркими, мягкими губами.

Ох, какими же мягкими…

Сделав шаг в сторону, Ирена нырнула под арку — в полумрак, сырость и запах мочи.

Богусь. Он все-таки пришел.

Ну спасибо вам, маменька. Даже здесь подгадили. Чтоб вам пусто было.

Ирена осторожно выглянула из-за угла. Богусь стоял у крыльца, привалившись спиной к стене, и неспешно, с полным сосредоточением ковырял перочинным ножичком ногти. Судя по выражению лица, ждать он готов был хоть до Страшного суда.

И что делать? До ночи в этой норе зассаной прятаться? Или к Сокольскому возвращаться, просить убежища?

Можно тихонько, дворами ускользнуть на параллельную улицу и посидеть в кафе. Купить билет в синематограф. Просто прогуляться по парку, посидеть на лавочке, подумать о вечном.

Но смысл? Если Богусь не дождется ее сегодня — обязательно придет завтра. Чего-чего, а охотничьего азарта у него всегда было в достатке.

Поправив сбившуюся набок шляпку, Ирена перевязала бант на лентах, расправила кружева на манжетах и решительным шагом вышла на тротуар. Богусь тут же ее заметил. Вскинулся, словно конь, почуявший течную кобылу — но с места не двинулся. Так и стоял у стены, поигрывая дурацким ножичком.

— Добрый день, — склонил он голову, когда Ирена наконец подошла. — Прости, я задержался. Непредвиденные обстоятельства.

Задержался где? Ирена озадаченно моргнула. Вероятно, девятнадцатилетняя Ирена должна была все понимать. Но за двадцать лет такие детали напрочь изгладились из памяти.

— Ничего страшного, — дипломатично уклонилась от прямого ответа Ирена. — Если задержался, значит, так было нужно.

— Да. Рад, что ты это понимаешь. Фабрика требует моего постоянного присутствия…

А! Вот оно что! Богусь мотался в Норштын, на свою фабрику! Ирена с трудом удержала кривую ухмылку. За годы совместной жизни она в деталях узнала, как проходили такие поездки.

В работе фабрики Богусь не разбирался. Не потому, что был слишком глупым — просто не хотел разбираться. Не видел в этом необходимости. В его представлении фабрика была таким себе перпетуум-мобиле, бесперебойным и бесконечным генератором денег. Руководил производством, заключал договора, искал клиентов Лутковский — верный друг и преданный соратник. Лутковский встречал Богуся на вокзале и вез в «Эдем», где кормил, поил и развлекал до полного изнеможения. Потом компания перебиралась в клуб «Белая цапля», где продолжала отдых, но уже в более неформальной обстановке. В семейный особняк Богусь приезжал за полночь — пьяный, проигравшийся, зато с букетом щебечущих прелестниц. Лутковский провожал его в дом, отдавал распоряжение прислуге, оставлял деньги на несколько дней кутежа — и дисциплинированно возвращался на фабрику. Где и пребывал, пока Богусь развлекался. Время от времени он наведывался в особняк, проверял, как обстоят дела, передавал Богусю отчеты — которые тот все равно не читал. Так продолжалось, пока в Норштын не звонила пани Фабиан. Она точно чувствовала время, когда веселый загул превращался в темный, бессмысленный, страшный запой — и безжалостно его купировала. Послушный сын возвращался домой, отпаивался капустным рассолом и сельтерской, прикладывал к опухшим глазам замороженные кружочки огурца. А потом приезжал к Ирене — и рассказывал, как много, как тяжело он трудился, чтобы укрепить бюджет их будущей семьи.