Книга Баллада о неудачниках, страница 138 – Юлия Стешенко

Аппетит у козоедов оказался скромный. Две ночи я проторчал в кустах за деревней — и хоть бы курицу уперли. Какого дьявола эти немытые саксы вообще ко мне таскались? Чтоб на судьбу свою тяжелую пожаловаться? Можно подумать, что мне легко. Пока эти голодранцы дома дрыхнут, я в кустах комаров кормлю, как последний дурак.

Ну вот какого хрена? Когда нужно чудище — его нет, когда не нужно — грязными портками не отмашешься.

На третью ночь козоеды явились. Услышав шелест и дробный топот, я чуть из кустов не вывалился на радостях. Чудища, родненькие, наконец-то! Сдержав порыв, я осторожно раздвинул ветви и выглянул. Ну… ну мать твою.

Чертовы козоеды были мелкие — мне чуть выше колена. Тощие, мосластые, с длинными птичьими лапами. Когти, правда, были здоровенные, зубы тоже ничего себе — челюсти, как у волкодава. Но в остальном… Да они ростом с ребенка! Пинком зашибешь! Ну что за гадство?!

В общем, я ожидал большего.

Ладно, зато их много. Уже что-то. Толпа — это хорошо. С толпой работать можно.

Козоеды прошли мимо меня, не задерживаясь, и скрылись за кривым заборчиком, отделяющим огород от просеки. Шагали ладно, чуть ли не строем, ступали след в след. Впереди, наверное, вожак — здоровый такой парень, мне по бедро где-то. И сзади немаленький. То есть построение выбрали правильное, не ломились безмозглой толпой. Раз меня не заметили, значит, с обонянием неважно. Зато со зрением отлично — на сучки не наступали, не спотыкались, перед забором не мешкали.

Заскрипело дерево, мекнула коза, все стихло. Быстро они! Я отполз поглубже в кусты и накинул на голову капюшон, чтобы не отсвечивать. В лунную ночь даже брюнета видно, а я так вообще — как репа на Самайн.

Обратно козоеды возвращались тем же порядком. Первым шел самый здоровый, он ничего не нес. Точно вожак. Следом тащился караван груженых козлятиной чудил. Куски они тащили, прижав к груди тощими когтистыми лапками. Я дождался, когда чудилы пройдут мимо, и сунулся было следом — но засомневался. Да, обоняние у них поганое. А если слух хороший? Человек в ночном лесу бесшумно двигаться не способен. Тихо — да, но не бесшумно. К вражескому лагерю, например, подобраться можно — но не к зайцу или оленю.

Я сел на траву, потом лег и подложил под голову руки. Луна полыхала в небе, как факел — наглая, рыжая, круглая. Темные пятна на ней складывались то в зайца, то в человечка, то в хмурое старушечье лицо. Я закрыл глаза, но даже под веками видел ярко-рыжий изрытый оспинами круг. А потом круг погас.

Проснулся я от того, что замерз. Выпала роса, отсыревшая одежда не грела, а тянула тепло. Я сел, провел руками по траве и потер лицо. Спать не хотелось, голова была пустая и гулкая, как пивной бочонок. Ни одной мысли. Я еще раз провел мокрыми руками по лицу и потянулся.

Ночь отступила, но солнце еще не взошло, воздух был белесым и мутным, будто вода, в которую плеснули молока. Я вылез из кустов. Едва заметная тропинка тянулась передо мной, разматываясь в туман. Я пригнулся, потом опустился на колени. Вот черное. И вот. И вот. Кровь не хлебные крошки, но тоже годится. Нельзя тащить разделанную тушу и не оставить след. Это вам любой охотник скажет.

Туман почти не мешал. Я просто шел от капли к капле, а когда следы исчезали, делал круг, пока не натыкался на очередное черное пятно. Козоеды сначала двигались по тропинке, потом свернули в кусты. Тут дело пошло проще — можно было смотреть не под ноги, а на обломанные ветки. Я спустился в ложбину, поднялся на пригорок, перебрался через овраг. Капли исчезли — наверное, кровь вся стекла. Зато рассвело, и теперь я видел нахоженную тропинку — тоненькую и почти незаметную. Не знаешь, что ищешь — и внимания не обратишь. Я просто шел по ней, послушно повторяя все изгибы и заячьи петли, шел и шел, пока не уткнулся в здоровенный тис. Дерево нависло над норой, раскорячившись корнями, как присевшая помочиться старуха. Тропинка, сделав последний изгиб, ныряла во влажную холодную тьму. Я наклонился и отцепил от коры клочок жесткой белой шерсти, провонявший дерьмом и дымом.